Страница 68 из 72
Глава 34. Ничего не осталось
Глава 34. Ничего не осталось Правило №11. Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен.
Двадцать третье декабря, наш последний учебный день перед каникулами.
В классе ничего не происходит. До каникул три урока, все пишут что-то в тетрадях, кто-то рисует ёлку на последней странице, учителя делают вид, что учат.
В столовой я замечаю другое.
Хэрин стоит в очереди одна. Битна сидит с двумя девчонками из 2-4 и ест, не поднимая головы. Джунён прошёл мимо и не поздоровался — просто прошёл.
Хэрин садится за свой стол. Никто к ней не подсаживается. Она ест спокойно, как едят люди, которые привыкли есть одни.
Это не то, что делают специально. Никто не объявлял ей бойкот, никто не писал в чат. Просто её слово больше ничего не значит: в ноябре она выложила страницы и получила свои сорок сообщений, а в декабре выложила фотографию с выставки — и получила три лайка.
Я смотрю на всё это и не чувствую ничего похожего на радость.
После третьего урока я иду вниз по лестнице, и на площадке между третьим и четвёртым стоит она.
Одна, с телефоном в руках. Окно открыто, холодно, мокрый снег лежит на подоконнике.
— Пак Минджун.
— Да.
— Ты видел книгу отзывов?
— Какую?
— На выставке. — Она убирает телефон в карман. — Я оставила там строчку.
— Не видел.
— Наён видела.
Я молчу.
— «Я видела», — говорит Хэрин. — Три слова. Ты понял, что это значит?
— Что ты была там.
— Что я всё это время знала, кто вы такие, и не сказала никому, — говорит она ровно. — Это не извинение. Просто факт.
Мы стоим. Мимо кто-то проходит и оглядывается.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что сказать больше некому, — говорит Хэрин.
Она смотрит в окно.
— В прошлом году я была в совете, и меня все слушали. В этом году я в совете, но меня не слушают. — Она пожимает плечом. — Это нормально. Так у всех бывает.
— У всех?
— У всех, кто был наверху. — Она поворачивается. — Ты думаешь, я тебя травила, потому что мне нравилось?
— Я не думаю. Я знаю, что ты делала.
— Я делала то, что делают все. Просто громче.
Я не хочу с ней разговаривать. Но я остаюсь, потому что мне надо понять одну вещь, и, кажется, только она может мне её объяснить.
— Почему я?
Хэрин думает.
— Потому что ты был лучшим, и тебе это не помогло, — говорит она. — Я смотрела на тебя в прошлом марте, когда ты вышел из больницы. Ты был лучшим, тебе было пятнадцать на соревнованиях, ты жил в большой квартире — и всё это кончилось за месяц.
— И?
— И я подумала: значит, это ничего не значит. Всё, что у меня есть, тоже ничего не значит. — Она смотрит на снег. — Тогда или я, или меня. Я не хотела быть на твоём месте.
Это самое честное, что она говорила за два года, и от этой честности мне становится холодно.
— Это не оправдание, — говорит Хэрин, будто услышала мою мысль. — Я знаю. Я просто объясняю.
— А дом? — спрашиваю я.
— Что дом?
— Почему ты такая.
Она долго молчит.
Потом достаёт телефон и показывает экран: сообщение от «мама», время 07:12.
Ты подала документы на зимнюю школу? Пришли мне табель. Вечером проверю.
— Я получила это сегодня утром, — говорит Хэрин. — Я получила это вчера утром, вчера вечером и в прошлый вторник. Это не разговор. Это график.
Она убирает телефон.
— Я живу в квартире, где всё идеально. У меня сто двадцать квадратных метров, своя комната, свой санузел, шкаф, в котором всё по цвету. В моей комнате нет ни одной вещи, которую я выбрала сама. Даже шторы.
— Это не повод.
— Это не повод, — соглашается она. — Я не прошу повод. Я говорю, что у меня всё время болит голова, и я пью таблетки с четырнадцати лет, и мать думает, что это от телефона.
Она выпрямляется.
— Всё. Я сказала. Больше не буду.
Она идёт вниз по лестнице. На третьей ступеньке оборачивается:
— Ты был прав тогда, у корпуса. Мне журнал был не нужен.
И уходит.
Я стою на площадке ещё минуту.
На подоконнике мокрый снег, кто-то нарисовал на нём пальцем что-то, что уже не прочитать.
Я думаю про её слова: «сказать больше некому».
За два года она ни разу не сказала ничего честного. И вот сказала — на лестнице, между четвёртым и третьим, за две минуты до конца разговора.
Стало ли ей легче? Мне — нет.
Я не жалею её. Не потому, что не хочу, а потому что она этого не позволит, и потому что жалость — это то, чем её мать занимается вместо разговора.
Я не мщу. Скриншоты лежат у Минхо, и я не собираюсь их использовать: если я их отдам, она станет жертвой, а это будет её последний способ быть кем-то в этой школе.
Я просто стою и думаю, что через два месяца всё закончится: февраль, конец года, третий класс, другие классы, другие люди.
А потом думаю о другом.
Она сказала мне правду, которую я не хотел знать. И это ничего не изменило: я всё равно не пойду с ней никуда, и она не станет мне никем.
Но я почему-то вспоминаю, как она сказала «сказать больше некому».
И понимаю, куда мне нужно идти.
Я спускаюсь, одеваюсь и выхожу на улицу.
Дома я снимаю куртку, сажусь и понимаю, что не могу сидеть.
Я беру телефон: половина третьего. До её смены два часа.
Я выхожу снова и иду в сторону метро — не потому, что решил, а потому что ноги идут сами.
Шесть остановок — это час. Я иду через рынок, мимо бассейна, мимо аптеки с бесплатным давлением.
У бассейна я останавливаюсь. Через стекло видно воду, свет, дорожки — всё как всегда.
Я не захожу. Мне не надо смотреть: я и так знаю, что там.
До остановки у пекарни — шесть остановок на автобусе и десять минут пешком. Наён ещё не в пекарне: у неё смена вечером, до восьми.
Но я иду туда всё равно.
Потому что в восемь она выйдет из пекарни. И то, что мне надо сказать, я скажу ей не в сообщении.