Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 68 из 72

Глава 34. Ничего не осталось

Глава 34. Ничего не осталось Правило №11. Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен.

Двадцать третье декабря, наш последний учебный день перед каникулами.

В классе ничего не происходит. До каникул три урока, все пишут что-то в тетрадях, кто-то рисует ёлку на последней странице, учителя делают вид, что учат.

В столовой я замечаю другое.

Хэрин стоит в очереди одна. Битна сидит с двумя девчонками из 2-4 и ест, не поднимая головы. Джунён прошёл мимо и не поздоровался — просто прошёл.

Хэрин садится за свой стол. Никто к ней не подсаживается. Она ест спокойно, как едят люди, которые привыкли есть одни.

Это не то, что делают специально. Никто не объявлял ей бойкот, никто не писал в чат. Просто её слово больше ничего не значит: в ноябре она выложила страницы и получила свои сорок сообщений, а в декабре выложила фотографию с выставки — и получила три лайка.

Я смотрю на всё это и не чувствую ничего похожего на радость.

После третьего урока я иду вниз по лестнице, и на площадке между третьим и четвёртым стоит она.

Одна, с телефоном в руках. Окно открыто, холодно, мокрый снег лежит на подоконнике.

— Пак Минджун.

— Да.

— Ты видел книгу отзывов?

— Какую?

— На выставке. — Она убирает телефон в карман. — Я оставила там строчку.

— Не видел.

— Наён видела.

Я молчу.

— «Я видела», — говорит Хэрин. — Три слова. Ты понял, что это значит?

— Что ты была там.

— Что я всё это время знала, кто вы такие, и не сказала никому, — говорит она ровно. — Это не извинение. Просто факт.

Мы стоим. Мимо кто-то проходит и оглядывается.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что сказать больше некому, — говорит Хэрин.

Она смотрит в окно.

— В прошлом году я была в совете, и меня все слушали. В этом году я в совете, но меня не слушают. — Она пожимает плечом. — Это нормально. Так у всех бывает.

— У всех?

— У всех, кто был наверху. — Она поворачивается. — Ты думаешь, я тебя травила, потому что мне нравилось?

— Я не думаю. Я знаю, что ты делала.

— Я делала то, что делают все. Просто громче.

Я не хочу с ней разговаривать. Но я остаюсь, потому что мне надо понять одну вещь, и, кажется, только она может мне её объяснить.

— Почему я?

Хэрин думает.

— Потому что ты был лучшим, и тебе это не помогло, — говорит она. — Я смотрела на тебя в прошлом марте, когда ты вышел из больницы. Ты был лучшим, тебе было пятнадцать на соревнованиях, ты жил в большой квартире — и всё это кончилось за месяц.

— И?

— И я подумала: значит, это ничего не значит. Всё, что у меня есть, тоже ничего не значит. — Она смотрит на снег. — Тогда или я, или меня. Я не хотела быть на твоём месте.

Это самое честное, что она говорила за два года, и от этой честности мне становится холодно.

— Это не оправдание, — говорит Хэрин, будто услышала мою мысль. — Я знаю. Я просто объясняю.

— А дом? — спрашиваю я.

— Что дом?

— Почему ты такая.

Она долго молчит.

Потом достаёт телефон и показывает экран: сообщение от «мама», время 07:12.

Ты подала документы на зимнюю школу? Пришли мне табель. Вечером проверю.

— Я получила это сегодня утром, — говорит Хэрин. — Я получила это вчера утром, вчера вечером и в прошлый вторник. Это не разговор. Это график.

Она убирает телефон.

— Я живу в квартире, где всё идеально. У меня сто двадцать квадратных метров, своя комната, свой санузел, шкаф, в котором всё по цвету. В моей комнате нет ни одной вещи, которую я выбрала сама. Даже шторы.

— Это не повод.

— Это не повод, — соглашается она. — Я не прошу повод. Я говорю, что у меня всё время болит голова, и я пью таблетки с четырнадцати лет, и мать думает, что это от телефона.

Она выпрямляется.

— Всё. Я сказала. Больше не буду.

Она идёт вниз по лестнице. На третьей ступеньке оборачивается:

— Ты был прав тогда, у корпуса. Мне журнал был не нужен.

И уходит.

Я стою на площадке ещё минуту.

На подоконнике мокрый снег, кто-то нарисовал на нём пальцем что-то, что уже не прочитать.

Я думаю про её слова: «сказать больше некому».

За два года она ни разу не сказала ничего честного. И вот сказала — на лестнице, между четвёртым и третьим, за две минуты до конца разговора.

Стало ли ей легче? Мне — нет.

Я не жалею её. Не потому, что не хочу, а потому что она этого не позволит, и потому что жалость — это то, чем её мать занимается вместо разговора.

Я не мщу. Скриншоты лежат у Минхо, и я не собираюсь их использовать: если я их отдам, она станет жертвой, а это будет её последний способ быть кем-то в этой школе.

Я просто стою и думаю, что через два месяца всё закончится: февраль, конец года, третий класс, другие классы, другие люди.

А потом думаю о другом.

Она сказала мне правду, которую я не хотел знать. И это ничего не изменило: я всё равно не пойду с ней никуда, и она не станет мне никем.

Но я почему-то вспоминаю, как она сказала «сказать больше некому».

И понимаю, куда мне нужно идти.

Я спускаюсь, одеваюсь и выхожу на улицу.

Дома я снимаю куртку, сажусь и понимаю, что не могу сидеть.

Я беру телефон: половина третьего. До её смены два часа.

Я выхожу снова и иду в сторону метро — не потому, что решил, а потому что ноги идут сами.

Шесть остановок — это час. Я иду через рынок, мимо бассейна, мимо аптеки с бесплатным давлением.

У бассейна я останавливаюсь. Через стекло видно воду, свет, дорожки — всё как всегда.

Я не захожу. Мне не надо смотреть: я и так знаю, что там.

До остановки у пекарни — шесть остановок на автобусе и десять минут пешком. Наён ещё не в пекарне: у неё смена вечером, до восьми.

Но я иду туда всё равно.

Потому что в восемь она выйдет из пекарни. И то, что мне надо сказать, я скажу ей не в сообщении.