Страница 52 из 72
Глава 26. Расторгнуто
Глава 26. Расторгнуто Правило №11. Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен.
Я стою во дворе с тетрадью в руках.
Она ушла минуту назад. Двор пустой: ворота открыты, листья идут по асфальту к стене, уборщица Пак вывозит тележку из корпуса и смотрит на меня, но ничего не говорит.
Тетрадь в клетку, обычная, дешёвая. Обложка немного замята — она носила её в рюкзаке полгода. На первой странице двенадцать пунктов, почерк мелкий, ровный, с нажимом в конце строки.
Я открываю и читаю.
1. Не влюбляться. Совсем. Даже в шутку.
2. Руки — только при свидетелях.
3. Сообщения — только по делу. Стикеры, сердечки и «доброе утро» запрещены.
4. Встречи — в людных местах, не дольше двух часов.
5. Подарки — не дороже пяти тысяч вон.
6. Никто не узнаёт правду. Никто.
7. Не приходить друг к другу домой.
8. Не ревновать.
9. Если кто-то влюбился — обязан сказать. И второй решает сам.
10. Не целоваться.
11. Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен.
12. Тяжело — скажи, не терпи.
Двенадцатый написан моей рукой. Я помню, как дописывал его ночью, в темноте, и она спросила «зачем», и я ответил «просто надо».
Я закрываю тетрадь.
Уборщица Пак подходит с тележкой и останавливается в двух метрах.
— Мальчик.
— Да?
— Ты чего стоишь? — Она кивает на ворота. — Закрываем.
— Сейчас пойду.
— Иди. — Она берётся за тележку и вдруг говорит: — Я тебя видела на фестивале. Ты пел.
— Ага.
— Хорошо пел, — говорит она и уезжает.
Я остаюсь ещё на минуту, потому что не знаю, куда идти: домой рано, в школу поздно.
Две версии.
Первая: она сказала правду. «Для меня это перестало быть контрактом намного раньше, чем для тебя. С весны». Значит, всё это время — Кёнджу, зонт, пекарня, море, фестиваль — она была там не потому, что мы договорились, а потому что хотела. Значит, я был не защитой от травли, а человеком, которого выбрали.
Вторая: она сказала это, чтобы сделать больно. Потому что увидела меня с Чэён и решила, что я её предал, и нашла самое тяжёлое слово, какое было в запасе. «Перестало быть контрактом» — это удар, и он попал.
Я стою и выбираю.
Я думаю: если верна первая, то что мне делать? Идти за ней, догнать, сказать что-то, чего я не умею говорить. Признать, что у меня внутри тоже давно не контракт. Стоять с ней в этом дворе и объяснять, почему человек с тридцатью двумя тысячами в конверте, отцом на кухне и рукой, которая не поднимается выше груди, вообще имеет право на такое.
А если верна вторая — то я дурак, который всё придумал.
Я выбираю вторую.
Не потому, что верю в неё. Потому что с ней можно жить: она не требует ничего делать. С первой надо идти за ней, а я не умею идти за людьми — я умею стоять и ждать, пока всё решится само.
Я кладу тетрадь во внутренний карман, туда, где лежала старая, с надписью «Плавание. 100 м в/с».
И иду домой.
По дороге я захожу в круглосуточный и покупаю лампочку.
Ту самую, которую обещал Ханыль в воскресенье. Продавец в наушниках пробивает её и спрашивает:
— Пакет?
— Нет.
— Как хочешь.
Я выхожу с лампочкой в кармане и думаю, что это единственное обещание, которое я выполнил за месяц.
Дома никого.
Мать на смене, Ханыль у соседки, потому что у нас опять отключили горячую воду. Я разогреваю рис, ем стоя, потом сажусь на пол у кровати и смотрю в стену.
Потом достаю телефон.
Я: Наён.
Прочитано — 18:20. Ответа нет.
Я (18:25): Ты сказала, что с весны.
Прочитано — 18:25. Ответа нет.
Я (18:40): Я не понял, что мне с этим делать.
Прочитано — 18:41.
В 19:10 приходит ответ.
Наён (19:10): Ничего. Забудь.
Две секунды на ответ. Восемь часов я держал тетрадь в кармане и думал, что скажу, а она написала «забудь» через двадцать девять минут после того, как прочитала.
Я пишу: «Не забуду». Стираю.
Пишу: «Я иду к тебе». Стираю.
Пишу: «Она мне никто. Ты мой человек». Стираю — потому что это фраза из другого разговора, и здесь она будет выглядеть как торговля.
Остаётся пустое поле.
Я убираю телефон.
Ночью я достаю тетрадь.
Двенадцать пунктов, двенадцатый — мой. Я читаю его два раза.
Правило одиннадцать: «Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен».
Мы расстались не в последний день, не по обоюдному и не красиво. Значит, нарушено и это — хотя нарушать его я не должен был: правила писала она.
Я закрываю тетрадь и убираю её обратно в рюкзак — во внутренний карман, к себе.
В девять приходит Ханыль.
— Ты чего дома?
— А ты?
— Я у соседки была. — Она садится напротив. — Ты чего сидишь в темноте?
— Свет экономлю.
— Врёшь.
Она включает лампу и садится на кровать.
— Это из-за неё?
— Из-за кого?
— Ты знаешь.
Я молчу.
— Дурак, — говорит Ханыль спокойно. — Она нормальная. Она мне написала, что у неё смена и она не может прийти на день рождения. Она помнит, что у меня день рождения.
— Это ничего не значит.
— Это всё значит, — говорит Ханыль и уходит к себе.
У неё одиннадцать лет, и она умнее меня процентов на сорок.
Ночью я ложусь на спину и считаю.
Одна. Две. Три. Четыре.
Правило одиннадцать: «Расходимся в последний день учебного года. Красиво, по обоюдному согласию, без сцен».
Сегодня октябрь. До февраля четыре месяца, и мы расстались не по обоюдному и некрасиво, а во дворе, на ветру, из-за коридора, в котором я держал за плечо человека, которому сказал «нет».
Пять. Шесть.
Я подождал. Она не вернулась. Я тоже не пошёл.
Семь. Восемь.
Утром я прихожу к воротам в восемь пятнадцать.
Я стою там двадцать минут, как стоял полгода. Автомат у станции варит быстро и невкусно; я беру два стакана, один с сахаром, один без.
Наён приходит в двадцать пять.
Она проходит мимо меня, как мимо стены. Не здоровается. Не смотрит.
Я стою с двумя стаканами. Свой, с сахаром, я выпиваю первым. Второй — без сахара — остывает в руке.
Я пробую второй. Горький. Не люблю такой.
Но выбрасывать жалко.
Я допиваю его и иду в класс.
В классе всё как всегда: Тэхо с чипсами, половина спит, кто-то переписывает домашку.
Тэхо смотрит на меня, потом в сторону двери, потом опять на меня — и ничего не говорит.
Тэхо предлагает чипсы.