Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 50 из 72

Глава 25. Правило восемь

Глава 25. Правило восемь Правило №8. Не ревновать.

После Кёнджу мы не разговариваем восемь дней.

Не ссоримся — просто не разговариваем. Я прихожу к воротам в двадцать пять, он стоит с кофе; я беру стакан, говорю «спасибо», и мы идём. На переменах я сижу с Суджин, он — с Тэхо. В библиотеке мы больше не сидим: я говорю, что у меня проект, он говорит «ладно».

Он пишет вечером: «Как дела». Я отвечаю: «Нормально». Он пишет: «Что-то случилось?» Я отвечаю: «Нет».

Восемь дней. Я считаю их, как он считает дорожки.

Бабушка замечает на третий день.

— Ты чего не ешь?

— Ем.

— Ты ешь как на работе. — Она садится напротив. — Поссорились?

— С кем?

— С мальчиком.

— Мы не ссорились.

— Тогда почему ты в куртке ходишь?

— Холодно.

— Холодно, — соглашается бабушка. — И куртка не его.

Она права: куртку я вернула в тот же вечер. Но бабушка всё знает раньше, чем я успеваю соврать.

В эти дни я узнаю про нашу «пару» много нового. В столовой есть места, которые считаются «нашими», — теперь я сажусь в другое, и Суджин спрашивает почему. Второй стол у окна в библиотеке занят кем-то другим, и это почему-то неприятно. Тэхо при встрече делает вид, что не знает, здороваться нам или нет, и в итоге кивает мне дважды. А Хэрин за эти восемь дней не сделала ничего — и это самое подозрительное.

На четвёртый день мы оказываемся в библиотеке одновременно.

Я прихожу за книгой по литературе, он сидит за вторым столом у окна — на нашем месте. Рядом Тэхо, который что-то ему рассказывает.

Я вижу это через стеллаж: две головы над одним учебником.

Я могла бы подойти. По контракту даже обязана: мы пара, и в библиотеке свидетели.

Я не подхожу. Беру книгу, иду к выходу — и на выходе понимаю, что он видел меня. Он смотрел в мою сторону всё это время и не окликнул.

Значит, правило работает. Только не так, как я думала: не мы играем для них, а они смотрят, как мы не играем.

И всё это время у меня в голове один и тот же коридор: стулья через один, окно, его рука на её плече, её мокрое лицо. Я знаю, что он сказал «нет». Я знаю это точно — он написал мне в тот же вечер, и я даже ответила «я знаю».

Так в чём тогда дело?

Дело в правиле номер восемь: не ревновать.

Я его придумала. Я его записала. Я объяснила ему: «Ревность — это когда ты считаешь, что имеешь право на человека, а ты не имеешь». Он кивнул тогда и сказал, что это разумно.

А теперь у меня внутри всё горит, и я не имею права даже сказать об этом, потому что я — автор правила. Если я скажу «мне было больно смотреть», он ответит: «Но у нас же контракт». И будет прав. И я окажусь тем человеком, который придумал правило, чтобы самому же его нарушить.

Поэтому я молчу восемь дней.

На девятый день тетрадь.

Я ношу её с собой с марта — обычная тетрадь в клетку, двенадцать пунктов на первой странице, дальше пусто. Она лежит в рюкзаке, во внутреннем кармане, чтобы не мялась.

На биологии я достаю её, чтобы записать задание, и Суджин видит.

— Это что? — спрашивает она шёпотом.

— Ничего.

— Это то самое?

— Да.

— Покажи.

— Нет.

Она всё равно смотрит через плечо и успевает прочитать первые строки. Ничего не говорит, только откидывается на стуле и смотрит в потолок.

Мы не единственные, кто слышал. Из первого ряда Битна обернулась на «это то самое?» — и отвернулась, когда я подняла глаза. Больше никто не смотрел. Я запомнила почему-то именно это.

— Ты знаешь, что ты дура? — говорит она.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Она наклоняется. — Ты придумала правила, чтобы не бояться. А теперь боишься правил. Это разные вещи, Наён.

— Это одно и то же.

— Это не одно и то же. — Она отворачивается к доске. — Ладно. Не буду. Ты всё равно сделаешь по-своему.

— Суджин.

— Что.

— А если я скажу ему?

— Скажешь что?

— Ну. — Я смотрю в парту. — Всё.

Она долго молчит.

— Тогда будет по-настоящему, — говорит она. — А по-настоящему — это страшно, да.

— Да.

— Ну вот.

Больше мы к этому не возвращаемся.

После уроков я выхожу во двор — и он там.

Стоит у ворот, руки в карманах, ветер октябрьский, листья по асфальту. Он не с кофе. Просто стоит и ждёт.

— Ты чего здесь? — спрашиваю я.

— Тебя.

— Мы не договаривались.

— Мы никогда не договаривались, — говорит он. — Мы просто ходили.

Я иду мимо. Он идёт рядом.

— Наён.

— Что?

— Скажи, что случилось.

— Ничего.

— Восемь дней «ничего».

— У меня проект.

— У тебя проект с сентября. — Он не отстаёт. — Ты со мной не разговариваешь. Я не понимаю, что я сделал.

И вот здесь я останавливаюсь.

Ветер, двор, листья. Мы стоим между воротами и стеной, и мимо идут люди — кто-то смотрит, кто-то нет.

— Ты не сделал ничего, — говорю я.

— Тогда что?

— Ничего.

— Наён.

— У нас же был контракт! — говорю я громче, чем собиралась.

Он останавливается.

— Что?

— Контракт, — повторяю я. — Двенадцать пунктов. Мы договаривались: год, потом расходимся. Никто никому ничего не должен. Ты в Кёнджу сидел с ней в коридоре и держал её за плечо — и это нормально, потому что по контракту ты мне никто.

— Я ответил ей «нет».

— Я знаю.

— Тогда почему ты…

— Тогда почему мне больно, да?

Он молчит.

И я — я не собиралась этого говорить. Я восемь дней тренировалась не говорить этого. Но слова уже стоят в горле, и они стоят так давно, что дальше держать их невозможно.

— Для меня это перестало быть контрактом намного раньше, чем для тебя, — говорю я. — С весны.

Он не отвечает.

Он просто стоит. И это молчание длится секунду, две, три — и в нём становится слышно всё: и то, что он не понял, и то, что он понял, и то, что он не знает, что с этим делать.

И я пугаюсь.

Пугаюсь так, как не пугалась даже в подсобке год назад: потому что я только что положила на стол главную карту, и он её не взял.

Поэтому я делаю то, что делаю всегда, когда становится слишком: убираю всё назад.

— Забудь, — говорю я быстро. — Забудь. Ты выполнил свою часть, я выполню свою. Осталось до февраля. Ничего не меняется.

— Наён.

— Всё в порядке.

— Наён, подожди.

Я снимаю рюкзак, достаю тетрадь и бросаю ему.

— Вот. Твоё. Я переписала начисто, как обещала. Можешь оставить себе, мне не нужно.

— Наён.