Страница 50 из 72
Глава 25. Правило восемь
Глава 25. Правило восемь Правило №8. Не ревновать.
После Кёнджу мы не разговариваем восемь дней.
Не ссоримся — просто не разговариваем. Я прихожу к воротам в двадцать пять, он стоит с кофе; я беру стакан, говорю «спасибо», и мы идём. На переменах я сижу с Суджин, он — с Тэхо. В библиотеке мы больше не сидим: я говорю, что у меня проект, он говорит «ладно».
Он пишет вечером: «Как дела». Я отвечаю: «Нормально». Он пишет: «Что-то случилось?» Я отвечаю: «Нет».
Восемь дней. Я считаю их, как он считает дорожки.
Бабушка замечает на третий день.
— Ты чего не ешь?
— Ем.
— Ты ешь как на работе. — Она садится напротив. — Поссорились?
— С кем?
— С мальчиком.
— Мы не ссорились.
— Тогда почему ты в куртке ходишь?
— Холодно.
— Холодно, — соглашается бабушка. — И куртка не его.
Она права: куртку я вернула в тот же вечер. Но бабушка всё знает раньше, чем я успеваю соврать.
В эти дни я узнаю про нашу «пару» много нового. В столовой есть места, которые считаются «нашими», — теперь я сажусь в другое, и Суджин спрашивает почему. Второй стол у окна в библиотеке занят кем-то другим, и это почему-то неприятно. Тэхо при встрече делает вид, что не знает, здороваться нам или нет, и в итоге кивает мне дважды. А Хэрин за эти восемь дней не сделала ничего — и это самое подозрительное.
На четвёртый день мы оказываемся в библиотеке одновременно.
Я прихожу за книгой по литературе, он сидит за вторым столом у окна — на нашем месте. Рядом Тэхо, который что-то ему рассказывает.
Я вижу это через стеллаж: две головы над одним учебником.
Я могла бы подойти. По контракту даже обязана: мы пара, и в библиотеке свидетели.
Я не подхожу. Беру книгу, иду к выходу — и на выходе понимаю, что он видел меня. Он смотрел в мою сторону всё это время и не окликнул.
Значит, правило работает. Только не так, как я думала: не мы играем для них, а они смотрят, как мы не играем.
И всё это время у меня в голове один и тот же коридор: стулья через один, окно, его рука на её плече, её мокрое лицо. Я знаю, что он сказал «нет». Я знаю это точно — он написал мне в тот же вечер, и я даже ответила «я знаю».
Так в чём тогда дело?
Дело в правиле номер восемь: не ревновать.
Я его придумала. Я его записала. Я объяснила ему: «Ревность — это когда ты считаешь, что имеешь право на человека, а ты не имеешь». Он кивнул тогда и сказал, что это разумно.
А теперь у меня внутри всё горит, и я не имею права даже сказать об этом, потому что я — автор правила. Если я скажу «мне было больно смотреть», он ответит: «Но у нас же контракт». И будет прав. И я окажусь тем человеком, который придумал правило, чтобы самому же его нарушить.
Поэтому я молчу восемь дней.
На девятый день тетрадь.
Я ношу её с собой с марта — обычная тетрадь в клетку, двенадцать пунктов на первой странице, дальше пусто. Она лежит в рюкзаке, во внутреннем кармане, чтобы не мялась.
На биологии я достаю её, чтобы записать задание, и Суджин видит.
— Это что? — спрашивает она шёпотом.
— Ничего.
— Это то самое?
— Да.
— Покажи.
— Нет.
Она всё равно смотрит через плечо и успевает прочитать первые строки. Ничего не говорит, только откидывается на стуле и смотрит в потолок.
Мы не единственные, кто слышал. Из первого ряда Битна обернулась на «это то самое?» — и отвернулась, когда я подняла глаза. Больше никто не смотрел. Я запомнила почему-то именно это.
— Ты знаешь, что ты дура? — говорит она.
— Знаю.
— Нет, ты не знаешь. — Она наклоняется. — Ты придумала правила, чтобы не бояться. А теперь боишься правил. Это разные вещи, Наён.
— Это одно и то же.
— Это не одно и то же. — Она отворачивается к доске. — Ладно. Не буду. Ты всё равно сделаешь по-своему.
— Суджин.
— Что.
— А если я скажу ему?
— Скажешь что?
— Ну. — Я смотрю в парту. — Всё.
Она долго молчит.
— Тогда будет по-настоящему, — говорит она. — А по-настоящему — это страшно, да.
— Да.
— Ну вот.
Больше мы к этому не возвращаемся.
После уроков я выхожу во двор — и он там.
Стоит у ворот, руки в карманах, ветер октябрьский, листья по асфальту. Он не с кофе. Просто стоит и ждёт.
— Ты чего здесь? — спрашиваю я.
— Тебя.
— Мы не договаривались.
— Мы никогда не договаривались, — говорит он. — Мы просто ходили.
Я иду мимо. Он идёт рядом.
— Наён.
— Что?
— Скажи, что случилось.
— Ничего.
— Восемь дней «ничего».
— У меня проект.
— У тебя проект с сентября. — Он не отстаёт. — Ты со мной не разговариваешь. Я не понимаю, что я сделал.
И вот здесь я останавливаюсь.
Ветер, двор, листья. Мы стоим между воротами и стеной, и мимо идут люди — кто-то смотрит, кто-то нет.
— Ты не сделал ничего, — говорю я.
— Тогда что?
— Ничего.
— Наён.
— У нас же был контракт! — говорю я громче, чем собиралась.
Он останавливается.
— Что?
— Контракт, — повторяю я. — Двенадцать пунктов. Мы договаривались: год, потом расходимся. Никто никому ничего не должен. Ты в Кёнджу сидел с ней в коридоре и держал её за плечо — и это нормально, потому что по контракту ты мне никто.
— Я ответил ей «нет».
— Я знаю.
— Тогда почему ты…
— Тогда почему мне больно, да?
Он молчит.
И я — я не собиралась этого говорить. Я восемь дней тренировалась не говорить этого. Но слова уже стоят в горле, и они стоят так давно, что дальше держать их невозможно.
— Для меня это перестало быть контрактом намного раньше, чем для тебя, — говорю я. — С весны.
Он не отвечает.
Он просто стоит. И это молчание длится секунду, две, три — и в нём становится слышно всё: и то, что он не понял, и то, что он понял, и то, что он не знает, что с этим делать.
И я пугаюсь.
Пугаюсь так, как не пугалась даже в подсобке год назад: потому что я только что положила на стол главную карту, и он её не взял.
Поэтому я делаю то, что делаю всегда, когда становится слишком: убираю всё назад.
— Забудь, — говорю я быстро. — Забудь. Ты выполнил свою часть, я выполню свою. Осталось до февраля. Ничего не меняется.
— Наён.
— Всё в порядке.
— Наён, подожди.
Я снимаю рюкзак, достаю тетрадь и бросаю ему.
— Вот. Твоё. Я переписала начисто, как обещала. Можешь оставить себе, мне не нужно.
— Наён.