Страница 48 из 72
Глава 24. Чэён
Глава 24. Чэён Правило №8. Не ревновать.
Двести метров до корпуса. Ноябрьский холод уже пробрался в октябрь, и все бегут.
Вечер заканчивается в девять: Хэрин объявляет последний номер, гардероб закрывается, учителя считают детей по головам.
Я стою у стены и жду, пока все выйдут. Я всегда жду, когда все выйдут: в толпе мне нечего делать.
Мимо проходит Со Сонджэ, ведёт под руку вторую учительницу, оба устали.
— Минджун, — говорит он. — Ты почему не в корпусе?
— Иду.
— Иди. — Он поправляет галстук. — И вот что: не задерживайся в коридорах. Тут завхоз злой.
Он уходит. Я выхожу последним.
— Минджун, — говорит Чэён у выхода. — Проводишь?
— Ага.
Мы идём медленнее остальных. Чэён в куртке, в шарфе, руки в карманах; я в том же пиджаке с утра, потому что куртку оставил в автобусе.
— Холодно, — говорит она.
— Нормально.
— Ты всегда говоришь «нормально».
— Ага.
Мы проходим мимо фонаря, потом мимо второй пары — там курят старшеклассники, и мы делаем вид, что не видим.
— Я хотела поговорить, — говорит Чэён.
— Давай.
— Не здесь. — Она кивает на окно первого этажа корпуса. — Там коридор пустой.
Мы возвращаемся.
Коридор пустой: длинный, с деревянным полом, с рядами стульев у стены, с одним окном в конце. Свет горит через две лампы из пяти, от этого всё выглядит как в кино, которое показывают поздно.
Мы садимся на стулья — не рядом, через один.
Чэён долго молчит. Я не тороплю: я умею молчать, это моё главное умение.
— В общем, — говорит она. — Я тебе нравлюсь?
Я смотрю на неё.
Я мог бы сказать «нет». Это было бы быстро и, наверное, милосердно. Но я обещал одному человеку не врать — и хотя это обещание было ей, а не Чэён, врать сейчас почему-то нельзя.
— Нет, — говорю я. — Как девушка — нет.
Она кивает. Как будто ждала.
— А как?
— Как человек — да. Ты нормальная. Ты добрая. Ты в прошлом году единственная сказала мне «здравствуй», когда все перестали.
— Это было не потому, что ты мне нравился.
— Я знаю.
— Нет, — говорит она, — не знаешь. Это было потому, что мне было стыдно. Я смотрела, как все отворачиваются, и мне было стыдно, и я сказала «здравствуй», чтобы не было так стыдно. Это не доброта.
Я молчу.
— Вот, — говорит Чэён. — Я тебе это говорю, чтобы ты не думал, что я хорошая.
— Ты хорошая.
— Не надо.
— Хочешь, я уйду? — спрашиваю я.
— Нет. Сиди. — Она вытирает нос. — Я не хочу, чтобы это выглядело как «я тебя позвала, ты отказал, я убежала». Я хочу нормально.
— Это нормально.
— Это ужасно.
Она смотрит на стулья, потом на окно, потом на свои ботинки.
— Знаешь, что самое глупое? Я готовила это два месяца. Я репетировала. Я даже фразы придумала: «я хотела сказать тебе одну вещь» и «ты не обязан отвечать».
— И как?
— Первая сработала. Вторая — нет, — говорит она и смеётся, коротко и мокро.
Я держу её за плечо и молчу.
Она смотрит в окно. Там темно, ничего не видно, только отражение коридора.
— Мне нравится, как ты на неё смотришь, — говорит она вдруг.
— Как?
— Как будто у тебя есть табло. — Она поворачивается. — Ты с ней как на соревнованиях. Ты весь собираешься.
Я не знаю, что ответить.
— Я не в обиде, — говорит Чэён. — Правда. Я просто хотела, чтобы это было сказано вслух, а не висело. В прошлом году я оставила тебе записку. Ты её не забрал.
— Не забрал.
— Я знаю. — Она улыбается. — Я три дня ходила мимо твоего шкафчика и проверяла, забрал ты или нет.
— Прости.
— Не надо «прости». — Она вздыхает. — Ладно. Всё. Я сказала. Можно идти.
Она не встаёт.
И тут я вижу, что у неё дрожат плечи. Не сильно — так дрожат, когда человек держится из последних сил и думает, что этого не видно.
Я неловко кладу руку ей на плечо. Она не убирает.
— Чэён.
— Ничего. — Она вытирает лицо ладонью. — Это не из-за тебя. То есть из-за тебя, но не только. Просто у меня всё как-то сразу.
— Что сразу?
— Всё, — говорит она. — Родители, оценки, совет этот дурацкий. Я хотела хотя бы одну вещь в жизни решить сама. Решила. Получилось плохо.
Я держу её за плечо и не знаю, что делать. Я умею починить, принести, дождаться. Я не умею утешать словами.
И в этот момент дверь в конце коридора открывается.
Наён.
Она стоит в дверях с рюкзаком на одном плече. Смотрит секунду — ровно столько, чтобы увидеть: коридор, два стула через один, моя рука на плече у Чэён, её лицо.
Потом разворачивается и уходит.
— Наён! — говорю я.
Дверь закрывается.
Я догоняю её на улице.
— Наён, подожди.
— Я иду в корпус.
— Подожди одну секунду.
Она останавливается. Не оборачивается.
— Ты неправильно поняла.
— Я всё правильно поняла, — говорит она ровно. — Вы сидели в коридоре.
— Она мне сказала, что я ей нравлюсь. Я ответил «нет».
— Ага.
— Наён.
— Что? — Она наконец оборачивается. Лицо у неё спокойное, и это хуже всего: я знаю, как выглядит её лицо, когда ей не всё равно, и это не оно. — Что ты хочешь, чтобы я сказала?
— Ничего.
— Отлично.
Она идёт дальше. Я стою на улице, в пиджаке, без куртки.
Я мог бы сказать: «Ты мой человек». Я мог бы сказать: «Я тебя вижу». Я мог бы сказать что угодно из тех фраз, которые говорят в таких случаях.
Я не говорю ничего, потому что у нас правило номер девять, а оно как раз про это, и я не знаю, сказать сейчас — или это будет выглядеть как оправдание после того, что она увидела.
В корпусе девочки в одном крыле, мальчики в другом. В нашем номере четверо: я, Тэхо, ещё двое из 2-3. Тэхо уже спит, остальные играют в телефоны.
Я лежу на кровати и слушаю, как Тэхо сопит.
Один. Два. Три.
Чем это было? Я ответил честно. Я не сделал ничего плохого.
Четыре.
Плохого не сделал. А она ушла.
Пять.
Я беру телефон и пишу: «Она мне сказала, что я ей нравлюсь. Я ответил нет. Она плакала. Я держал её за плечо».
Отправляю.
Экран: прочитано — в 23:41. Ответа нет.
Шесть. Семь.
В 23:58 приходит сообщение:
Наён (23:58): Я знаю.
Наён (23:58): Спи.
Больше ничего.
Я лежу и думаю: если она знает, то почему ушла? Если она знает, то почему не ответила сразу? Если она знает — значит, всё в порядке, и я могу спать.
Восемь.
Девять.