Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 48 из 72

Глава 24. Чэён

Глава 24. Чэён Правило №8. Не ревновать.

Двести метров до корпуса. Ноябрьский холод уже пробрался в октябрь, и все бегут.

Вечер заканчивается в девять: Хэрин объявляет последний номер, гардероб закрывается, учителя считают детей по головам.

Я стою у стены и жду, пока все выйдут. Я всегда жду, когда все выйдут: в толпе мне нечего делать.

Мимо проходит Со Сонджэ, ведёт под руку вторую учительницу, оба устали.

— Минджун, — говорит он. — Ты почему не в корпусе?

— Иду.

— Иди. — Он поправляет галстук. — И вот что: не задерживайся в коридорах. Тут завхоз злой.

Он уходит. Я выхожу последним.

— Минджун, — говорит Чэён у выхода. — Проводишь?

— Ага.

Мы идём медленнее остальных. Чэён в куртке, в шарфе, руки в карманах; я в том же пиджаке с утра, потому что куртку оставил в автобусе.

— Холодно, — говорит она.

— Нормально.

— Ты всегда говоришь «нормально».

— Ага.

Мы проходим мимо фонаря, потом мимо второй пары — там курят старшеклассники, и мы делаем вид, что не видим.

— Я хотела поговорить, — говорит Чэён.

— Давай.

— Не здесь. — Она кивает на окно первого этажа корпуса. — Там коридор пустой.

Мы возвращаемся.

Коридор пустой: длинный, с деревянным полом, с рядами стульев у стены, с одним окном в конце. Свет горит через две лампы из пяти, от этого всё выглядит как в кино, которое показывают поздно.

Мы садимся на стулья — не рядом, через один.

Чэён долго молчит. Я не тороплю: я умею молчать, это моё главное умение.

— В общем, — говорит она. — Я тебе нравлюсь?

Я смотрю на неё.

Я мог бы сказать «нет». Это было бы быстро и, наверное, милосердно. Но я обещал одному человеку не врать — и хотя это обещание было ей, а не Чэён, врать сейчас почему-то нельзя.

— Нет, — говорю я. — Как девушка — нет.

Она кивает. Как будто ждала.

— А как?

— Как человек — да. Ты нормальная. Ты добрая. Ты в прошлом году единственная сказала мне «здравствуй», когда все перестали.

— Это было не потому, что ты мне нравился.

— Я знаю.

— Нет, — говорит она, — не знаешь. Это было потому, что мне было стыдно. Я смотрела, как все отворачиваются, и мне было стыдно, и я сказала «здравствуй», чтобы не было так стыдно. Это не доброта.

Я молчу.

— Вот, — говорит Чэён. — Я тебе это говорю, чтобы ты не думал, что я хорошая.

— Ты хорошая.

— Не надо.

— Хочешь, я уйду? — спрашиваю я.

— Нет. Сиди. — Она вытирает нос. — Я не хочу, чтобы это выглядело как «я тебя позвала, ты отказал, я убежала». Я хочу нормально.

— Это нормально.

— Это ужасно.

Она смотрит на стулья, потом на окно, потом на свои ботинки.

— Знаешь, что самое глупое? Я готовила это два месяца. Я репетировала. Я даже фразы придумала: «я хотела сказать тебе одну вещь» и «ты не обязан отвечать».

— И как?

— Первая сработала. Вторая — нет, — говорит она и смеётся, коротко и мокро.

Я держу её за плечо и молчу.

Она смотрит в окно. Там темно, ничего не видно, только отражение коридора.

— Мне нравится, как ты на неё смотришь, — говорит она вдруг.

— Как?

— Как будто у тебя есть табло. — Она поворачивается. — Ты с ней как на соревнованиях. Ты весь собираешься.

Я не знаю, что ответить.

— Я не в обиде, — говорит Чэён. — Правда. Я просто хотела, чтобы это было сказано вслух, а не висело. В прошлом году я оставила тебе записку. Ты её не забрал.

— Не забрал.

— Я знаю. — Она улыбается. — Я три дня ходила мимо твоего шкафчика и проверяла, забрал ты или нет.

— Прости.

— Не надо «прости». — Она вздыхает. — Ладно. Всё. Я сказала. Можно идти.

Она не встаёт.

И тут я вижу, что у неё дрожат плечи. Не сильно — так дрожат, когда человек держится из последних сил и думает, что этого не видно.

Я неловко кладу руку ей на плечо. Она не убирает.

— Чэён.

— Ничего. — Она вытирает лицо ладонью. — Это не из-за тебя. То есть из-за тебя, но не только. Просто у меня всё как-то сразу.

— Что сразу?

— Всё, — говорит она. — Родители, оценки, совет этот дурацкий. Я хотела хотя бы одну вещь в жизни решить сама. Решила. Получилось плохо.

Я держу её за плечо и не знаю, что делать. Я умею починить, принести, дождаться. Я не умею утешать словами.

И в этот момент дверь в конце коридора открывается.

Наён.

Она стоит в дверях с рюкзаком на одном плече. Смотрит секунду — ровно столько, чтобы увидеть: коридор, два стула через один, моя рука на плече у Чэён, её лицо.

Потом разворачивается и уходит.

— Наён! — говорю я.

Дверь закрывается.

Я догоняю её на улице.

— Наён, подожди.

— Я иду в корпус.

— Подожди одну секунду.

Она останавливается. Не оборачивается.

— Ты неправильно поняла.

— Я всё правильно поняла, — говорит она ровно. — Вы сидели в коридоре.

— Она мне сказала, что я ей нравлюсь. Я ответил «нет».

— Ага.

— Наён.

— Что? — Она наконец оборачивается. Лицо у неё спокойное, и это хуже всего: я знаю, как выглядит её лицо, когда ей не всё равно, и это не оно. — Что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Ничего.

— Отлично.

Она идёт дальше. Я стою на улице, в пиджаке, без куртки.

Я мог бы сказать: «Ты мой человек». Я мог бы сказать: «Я тебя вижу». Я мог бы сказать что угодно из тех фраз, которые говорят в таких случаях.

Я не говорю ничего, потому что у нас правило номер девять, а оно как раз про это, и я не знаю, сказать сейчас — или это будет выглядеть как оправдание после того, что она увидела.

В корпусе девочки в одном крыле, мальчики в другом. В нашем номере четверо: я, Тэхо, ещё двое из 2-3. Тэхо уже спит, остальные играют в телефоны.

Я лежу на кровати и слушаю, как Тэхо сопит.

Один. Два. Три.

Чем это было? Я ответил честно. Я не сделал ничего плохого.

Четыре.

Плохого не сделал. А она ушла.

Пять.

Я беру телефон и пишу: «Она мне сказала, что я ей нравлюсь. Я ответил нет. Она плакала. Я держал её за плечо».

Отправляю.

Экран: прочитано — в 23:41. Ответа нет.

Шесть. Семь.

В 23:58 приходит сообщение:

Наён (23:58): Я знаю.

Наён (23:58): Спи.

Больше ничего.

Я лежу и думаю: если она знает, то почему ушла? Если она знает, то почему не ответила сразу? Если она знает — значит, всё в порядке, и я могу спать.

Восемь.

Девять.