Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 32 из 72

Глава 16. Один зонт

Глава 16. Один зонт Правило №10. Не целоваться.

— У тебя зонта нет, — говорю я.

— Есть.

— Где?

— В рюкзаке. Но он сломан.

Дождь идёт с обеда, ровный, июньский, без грома. Такой дождь не пугает — он просто занимает всё место, где было сухо.

Мы стоим под козырьком школьного корпуса. Мимо бегут младшие, кто-то прыгает через лужу, кто-то уже насквозь. У меня зонт есть — большой, чёрный, купленный в прошлом году на рынке за восемь тысяч, когда мать сказала, что мне нужен «нормальный», а не тот, который складывается в ладонь.

Я открываю его и говорю:

— Пошли.

Она смотрит на зонт, потом на меня.

— Он один.

— Он большой.

— Он один, — повторяет она. — Ты что, не видишь?

— Пошли, — говорю я. — Я и так мокрый.

Это правда: пока я ждал её, я стоял у края козырька, и левое плечо уже намокло.

Она заходит под зонт.

Мы идём к остановке.

Наши шаги не совпадают. Она идёт быстро, я медленнее — из-за плеча, и потому что не хочу наступать ей на пятки. Из-за этого зонт постоянно съезжает: то над ней, то между нами.

— Дай, — говорит она и берёт ручку.

Теперь зонт над ней, а я вне зонта. Она замечает.

— Ты мокнешь.

— Немного.

— Ты мокнешь справа. У тебя правое плечо мокрое.

— Оно и так всегда мокрое, — говорю я. — Я его не чувствую.

— Это плохо.

— Это удобно.

Она молчит и перекладывает зонт так, чтобы он был над нами обоими. Теперь наши плечи соприкасаются, и мы идём медленно, потому что иначе не получается: под одним зонтом нельзя идти быстро, если не хочешь толкаться.

Я не жалуюсь.

В воскресенье я ходил в бассейн.

Взял ключ Хвана, пришёл в восемь, разделся, встал у дорожки. Вода была холодная — в июне, как он и говорил. Я простоял у бортика минут пять, потом всё-таки зашёл.

Двадцать пять метров. Я проплыл их медленно — так медленно, что сам не поверил. Второй раз — чуть быстрее. Плечо тянуло, но не рвало: видимо, потому что я не разгонялся.

Я не расстроился. Я стоял в воде и смотрел на часы на стене, и они показывали восемь двадцать две, и я думал, что два года — это долго, но не бесконечно.

На третьем заплыве я увидел, что на трибуне кто-то сидит.

Наён. С камерой.

— Ты чего здесь? — спрашиваю я.

— Бассейн — это тоже «люди, которых не замечают».

— Тренер сказал, в воскресенье никого.

— Он сказал это тебе, а не мне, — отвечает она и снимает.

Я вылез, вытерся и сел рядом с ней на трибуне.

— Покажи.

— Плёнка, — сказала она. — Покажу, когда проявлю: я у бортика, вода, часы на стене.

— Ты тут как человек, который вернулся, — говорит она.

— Похоже, что я вернулся?

— Похоже, что ты думаешь.

Мы сидели, пока у меня не начали стучать зубы. Бассейн пустой, свет горит наполовину, эхо длинное: скажешь слово — вернётся через секунду и станет тише.

— Я проплыл двадцать пять, — говорю я.

— Это плохо?

— Это медленно. Раньше я плавал на время.

— А сейчас?

— А сейчас я вообще плыву.

Она кивнула, как будто это был правильный ответ.

Мы идём мимо аптеки. На вывеске объявление: «Измерение давления — бесплатно».

— У тебя давление нормальное? — спрашивает Наён.

— Не знаю.

— Давай измерим.

— Зачем?

— Бесплатно.

Мы заходим. Аптекарь — женщина в белом халате — усаживает меня на стул и надевает манжету.

— Сто двадцать на восемьдесят, — говорит она. — Как у космонавта.

— У космонавта выше.

— У космонавта, может, и выше, — соглашается она. — А у тебя нормально.

Наён смотрит на меня.

— Вот. Значит, ты нормальный.

— Это давление.

— Это тоже, — говорит она.

У остановки я говорю:

— Дальше не надо.

— Я иду к автобусу.

— Автобус вон там. — Я киваю. — Ты можешь идти. Свидетелей нет.

— Я знаю.

— Тогда почему ты стоишь?

— Потому что дождь, — говорит она.

— Дождь — это не причина.

— Дождь — это всегда причина. Я мокну, ты мокнешь, зонт один.

Логика у неё как у человека, который считает деньги: всё сходится, ничего лишнего.

— У тебя когда автобус?

— В семь двадцать.

— А сейчас семь десять.

— Значит, десять минут.

Десять минут под одним зонтом — это очень много. Мы не разговариваем: всё, что можно было сказать, уже сказано или не будет сказано никогда. Я слушаю дождь по куполу — он стучит часто, как мелкий горох.

— Минджун.

— Что?

— У тебя зонт дырявый.

— Знаю.

— Ты знал и всё равно дал мне его?

— Он дырявый с одного края.

— Это одно и то же.

— Это разные вещи, — говорю я. — Тебе досталась целая сторона.

К остановке подходит женщина с двумя сумками.

— Слушайте, а семь восемнадцать не отменили?

— Не знаем.

— Вот всегда так. — Она встаёт под наш зонт, не спрашивая. — Подвиньтесь.

Мы подвигаемся. Тётя рассказывает, что её дочь работает в больнице и что автобусы стали хуже, а мы киваем. Через три минуты приходит её автобус, она уходит — и оказывается, что всё это время мы стояли вплотную и не замечали.

Мы стоим. Автобуса нет уже пять минут.

— Знаешь, — говорит она, — если бы мы не врали всем, было бы проще.

— Проще что?

— Всё.

Зонт у неё в руке, наклонён так, что с него капает прямо мне на кроссовки, и она этого не замечает.

— Наён.

— Что?

— Наклони зонт.

Она поднимает голову, зонт выравнивается, и вода перестаёт течь мне на ноги.

И тут наши лица оказываются близко.

Не специально. Просто остановка узкая, зонт маленький, дождь идёт со стороны, и чтобы не мокнуть, надо стоять почти вплотную. Я вижу её ресницы — мокрые, слипшиеся, — и каплю на виске, и то, как она смотрит не в глаза, а чуть ниже, на мою губу, куда попала дождевая вода.

Мы стоим так секунду. Может, две.

Я не отступаю.

Она не отступает.

Потом из-за поворота выходит автобус, свет фар бьёт по лужам, и всё это разваливается: она делает шаг назад, я делаю шаг назад, зонт наклоняется обратно, вода снова течёт мне на ноги.

Автобус останавливается, двери открываются.

— Это твой, — говорю я.

— Ага. — Она смотрит на дверь, потом на меня. — Пока.

— Пока.

Она заходит. Автобус уезжает, а я стою под зонтом на пустой остановке, и в зонте — вторая дырка, сбоку, о которой я не знал. Вода через неё идёт прямо мне на плечо.