Страница 32 из 72
Глава 16. Один зонт
Глава 16. Один зонт Правило №10. Не целоваться.
— У тебя зонта нет, — говорю я.
— Есть.
— Где?
— В рюкзаке. Но он сломан.
Дождь идёт с обеда, ровный, июньский, без грома. Такой дождь не пугает — он просто занимает всё место, где было сухо.
Мы стоим под козырьком школьного корпуса. Мимо бегут младшие, кто-то прыгает через лужу, кто-то уже насквозь. У меня зонт есть — большой, чёрный, купленный в прошлом году на рынке за восемь тысяч, когда мать сказала, что мне нужен «нормальный», а не тот, который складывается в ладонь.
Я открываю его и говорю:
— Пошли.
Она смотрит на зонт, потом на меня.
— Он один.
— Он большой.
— Он один, — повторяет она. — Ты что, не видишь?
— Пошли, — говорю я. — Я и так мокрый.
Это правда: пока я ждал её, я стоял у края козырька, и левое плечо уже намокло.
Она заходит под зонт.
Мы идём к остановке.
Наши шаги не совпадают. Она идёт быстро, я медленнее — из-за плеча, и потому что не хочу наступать ей на пятки. Из-за этого зонт постоянно съезжает: то над ней, то между нами.
— Дай, — говорит она и берёт ручку.
Теперь зонт над ней, а я вне зонта. Она замечает.
— Ты мокнешь.
— Немного.
— Ты мокнешь справа. У тебя правое плечо мокрое.
— Оно и так всегда мокрое, — говорю я. — Я его не чувствую.
— Это плохо.
— Это удобно.
Она молчит и перекладывает зонт так, чтобы он был над нами обоими. Теперь наши плечи соприкасаются, и мы идём медленно, потому что иначе не получается: под одним зонтом нельзя идти быстро, если не хочешь толкаться.
Я не жалуюсь.
В воскресенье я ходил в бассейн.
Взял ключ Хвана, пришёл в восемь, разделся, встал у дорожки. Вода была холодная — в июне, как он и говорил. Я простоял у бортика минут пять, потом всё-таки зашёл.
Двадцать пять метров. Я проплыл их медленно — так медленно, что сам не поверил. Второй раз — чуть быстрее. Плечо тянуло, но не рвало: видимо, потому что я не разгонялся.
Я не расстроился. Я стоял в воде и смотрел на часы на стене, и они показывали восемь двадцать две, и я думал, что два года — это долго, но не бесконечно.
На третьем заплыве я увидел, что на трибуне кто-то сидит.
Наён. С камерой.
— Ты чего здесь? — спрашиваю я.
— Бассейн — это тоже «люди, которых не замечают».
— Тренер сказал, в воскресенье никого.
— Он сказал это тебе, а не мне, — отвечает она и снимает.
Я вылез, вытерся и сел рядом с ней на трибуне.
— Покажи.
— Плёнка, — сказала она. — Покажу, когда проявлю: я у бортика, вода, часы на стене.
— Ты тут как человек, который вернулся, — говорит она.
— Похоже, что я вернулся?
— Похоже, что ты думаешь.
Мы сидели, пока у меня не начали стучать зубы. Бассейн пустой, свет горит наполовину, эхо длинное: скажешь слово — вернётся через секунду и станет тише.
— Я проплыл двадцать пять, — говорю я.
— Это плохо?
— Это медленно. Раньше я плавал на время.
— А сейчас?
— А сейчас я вообще плыву.
Она кивнула, как будто это был правильный ответ.
Мы идём мимо аптеки. На вывеске объявление: «Измерение давления — бесплатно».
— У тебя давление нормальное? — спрашивает Наён.
— Не знаю.
— Давай измерим.
— Зачем?
— Бесплатно.
Мы заходим. Аптекарь — женщина в белом халате — усаживает меня на стул и надевает манжету.
— Сто двадцать на восемьдесят, — говорит она. — Как у космонавта.
— У космонавта выше.
— У космонавта, может, и выше, — соглашается она. — А у тебя нормально.
Наён смотрит на меня.
— Вот. Значит, ты нормальный.
— Это давление.
— Это тоже, — говорит она.
У остановки я говорю:
— Дальше не надо.
— Я иду к автобусу.
— Автобус вон там. — Я киваю. — Ты можешь идти. Свидетелей нет.
— Я знаю.
— Тогда почему ты стоишь?
— Потому что дождь, — говорит она.
— Дождь — это не причина.
— Дождь — это всегда причина. Я мокну, ты мокнешь, зонт один.
Логика у неё как у человека, который считает деньги: всё сходится, ничего лишнего.
— У тебя когда автобус?
— В семь двадцать.
— А сейчас семь десять.
— Значит, десять минут.
Десять минут под одним зонтом — это очень много. Мы не разговариваем: всё, что можно было сказать, уже сказано или не будет сказано никогда. Я слушаю дождь по куполу — он стучит часто, как мелкий горох.
— Минджун.
— Что?
— У тебя зонт дырявый.
— Знаю.
— Ты знал и всё равно дал мне его?
— Он дырявый с одного края.
— Это одно и то же.
— Это разные вещи, — говорю я. — Тебе досталась целая сторона.
К остановке подходит женщина с двумя сумками.
— Слушайте, а семь восемнадцать не отменили?
— Не знаем.
— Вот всегда так. — Она встаёт под наш зонт, не спрашивая. — Подвиньтесь.
Мы подвигаемся. Тётя рассказывает, что её дочь работает в больнице и что автобусы стали хуже, а мы киваем. Через три минуты приходит её автобус, она уходит — и оказывается, что всё это время мы стояли вплотную и не замечали.
Мы стоим. Автобуса нет уже пять минут.
— Знаешь, — говорит она, — если бы мы не врали всем, было бы проще.
— Проще что?
— Всё.
Зонт у неё в руке, наклонён так, что с него капает прямо мне на кроссовки, и она этого не замечает.
— Наён.
— Что?
— Наклони зонт.
Она поднимает голову, зонт выравнивается, и вода перестаёт течь мне на ноги.
И тут наши лица оказываются близко.
Не специально. Просто остановка узкая, зонт маленький, дождь идёт со стороны, и чтобы не мокнуть, надо стоять почти вплотную. Я вижу её ресницы — мокрые, слипшиеся, — и каплю на виске, и то, как она смотрит не в глаза, а чуть ниже, на мою губу, куда попала дождевая вода.
Мы стоим так секунду. Может, две.
Я не отступаю.
Она не отступает.
Потом из-за поворота выходит автобус, свет фар бьёт по лужам, и всё это разваливается: она делает шаг назад, я делаю шаг назад, зонт наклоняется обратно, вода снова течёт мне на ноги.
Автобус останавливается, двери открываются.
— Это твой, — говорю я.
— Ага. — Она смотрит на дверь, потом на меня. — Пока.
— Пока.
Она заходит. Автобус уезжает, а я стою под зонтом на пустой остановке, и в зонте — вторая дырка, сбоку, о которой я не знал. Вода через неё идёт прямо мне на плечо.