Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 30 из 72

Глава 15. Бортик

Глава 15. Бортик Правило №7. Не приходить друг к другу домой.

В бассейн я иду с камерой.

— Ты к кому? — спрашивает вахтёрша.

— К тренеру. Я из журнала.

— Из какого?

— Из школьного.

Она смотрит на камеру, потом на список, потом машет рукой: проходи. Я прохожу по коридору, мимо раздевалок, и меня накрывает запах — хлорка, мокрый кафель, что-то ещё, тёплое и влажное, как в бане.

В бассейне шумно. Младшая группа, человек пятнадцать, держится за доски; по бортику ходит Хван и орёт так, что эхо повторяет за ним.

— Ноги! Я сказал ноги! Ким, ты почему как утюг?

Я сажусь на трибуну, на второй ряд, и достаю камеру. И только потом вижу его.

Мы не у себя дома. Значит, правило номер семь не нарушено. Я почти в это верю.

Минджун стоит у дорожки, у самой воды, в спортивных штанах и футболке, и держит в руках стопку досок. Он наклоняется к мальчику лет десяти, что-то показывает — как ставить руку, как толкаться, — и мальчик кивает, и прыгает.

Минджун смотрит на воду.

Не так, как смотрят те, кто не умеет плавать, и не так, как смотрят те, кто боится. Он смотрит на неё, как смотрят на человека, с которым когда-то были вместе.

Я снимаю младших.

Получается плохо: в зале мало света, вода бликует, дети двигаются. Я делаю семь кадров, потом откладываю камеру.

Мальчики в группе разные: один толкается, второй боится, третий всё время смотрит на часы. Хван не различает их по именам — он зовёт всех «эй» и «маленький», — но знает каждого: кто сколько проплыл в марте, у кого мать работает до восьми, кто не умеет держать доску.

— Эй! — орёт он. — Ты чего встал? Ты не памятник. Памятник стоит у входа.

Мальчик смеётся и плывёт.

Я снимаю Хвана: он стоит, расставив ноги, секундомер на шее, свисток во рту, кепка с логотипом, которой лет двадцать.

— Это для журнала? — спрашивает он, не поворачиваясь.

— Да.

— Тогда сними нормально: я не позирую.

Я снимаю нормально.

Хван замечает меня на трибуне и не удивляется.

— Ты чего сидишь?

— Снимаю.

— Кого?

— Вас.

Он хмыкает.

— Меня не надо. Меня все знают. — Он кивает на воду. — Снимай Маленького. Он полгода боится опустить лицо. Если опустит — это событие.

Я спускаюсь на бортик. Маленький — это мальчик лет восьми, самый мелкий в группе, он стоит у стены и держит доску двумя руками, как щит.

— Можно? — спрашиваю я.

— А зачем?

— Чтобы доказать, что ты можешь.

— Я не могу.

— Тогда сниму, как ты не можешь.

Он думает. Потом опускает лицо в воду — на секунду, на две, — и выныривает, отфыркиваясь.

Я нажимаю.

— Вот, — говорю я. — Доказательство. Мокрое и злое лицо — и всё равно полез.

Он смотрит на камеру, потом на меня и вдруг улыбается.

Минджун стоит рядом, у дорожки, и смотрит на нас.

— Ты её не пугай, — говорит он Маленькому. — Она опасная. Она снимает всех.

— И тебя?

Минджун смотрит на меня секунду.

— И меня, — говорит он.

Пока он собирает доски, ко мне подходит девчонка из 3-5 — та, что ходит в клуб.

— Ты его девушка?

— Мы вместе.

— Ага. — Она смотрит через стекло. — Я его тут вижу каждую неделю. Он приходит раньше всех и уходит позже.

— Он помогает.

— Он не берёт деньги. Я спрашивала Хвана.

— Значит, не берёт.

— Почему?

— Потому что ему надо быть у воды, — говорю я. — Не в воде. У воды.

Она думает.

— Это как?

— Это когда ты не можешь делать то, что умел, и находишь способ стоять рядом.

— Сложно, — говорит она.

— Сложно, — соглашаюсь я.

Минхо приходит в половине седьмого.

Он в форме, с сумкой, и я понимаю: он ходит сюда плавать — просто в другое время, и сегодня пришёл раньше.

Он видит Минджуна у бортика и останавливается.

Я стою в трёх метрах и снимаю зал — так, что в кадр попадают оба.

— Привет, — говорит Минхо.

— Ага.

— Ты теперь здесь?

— Помогаю.

— Понятно. — Минхо перекладывает сумку из руки в руку. — Я хотел… Ну, в общем. Я хотел поговорить.

Минджун поправляет доски в стопке.

— О чём?

— О том, что было. Я тогда… — Минхо смотрит в пол. — Я тогда был дурак. Мы все были.

— Ага.

— Ты не злишься?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, — говорит Минджун. — Злиться долго. У меня нет столько времени.

Повисает пауза. Хван орёт на кого-то у дальней дорожки, эхо отскакивает от потолка.

— Ну, ладно, — говорит Минхо. — Я пойду.

Он уходит в раздевалку. Минджун смотрит ему вслед — ровно, без выражения, — и возвращается к доскам.

Я подхожу.

— Ты был жёсткий.

— Я был нормальный.

— Он хотел извиниться.

— Я знаю.

— И?

— И ничего, — говорит Минджун. — Он извинится ещё раз через месяц. И через два. Он будет извиняться, пока ему не станет легче. А мне от этого не легче.

Он берёт доску и идёт к младшим.

Я остаюсь стоять у стены. И думаю, что, наверное, это самая честная вещь, которую я слышала за неделю.

— Ты скучаешь? — спрашиваю я, когда он возвращается.

— По чему?

— По этому. По соревнованиям.

Он думает, и я вижу, что он не хочет отвечать быстро, потому что быстрый ответ будет неправдой.

— Я скучаю по тому, что было понятно, — говорит он. — Плывёшь дорожку, смотришь на табло. Всё.

— А сейчас непонятно?

— Сейчас всё непонятно. — Он поправляет доски в стойке. — Мне никто не говорит, сколько я. Ни в чём.

Я не спрашиваю, что он имеет в виду. Мне кажется, я понимаю: у него больше нет табло.

К восьми группа уходит. Минджун собирает доски, ставит их в стойку, вытирает пол, потому что Хван требует, чтобы после младших «не было озера».

Хван запирает подсобку и бросает ему ключ.

— В четверг в шесть.

— Я знаю.

— И вот что, — добавляет Хван, глядя на него. — Я тебе платить не буду.

— Я не просил.

— Я знаю, что не просил. Все не просят. — Он натягивает куртку. — Я тебе скажу другое: если захочешь опять в воду — приходи в воскресенье утром. Там никого.

Минджун молчит.

— Ты меня слышал?

— Слышал.

— Вот и всё, — говорит Хван и уходит.

Мы остаёмся в бассейне вдвоём: я на трибуне, он у воды. Свет выключен наполовину, вода блестит, эхо стало длинным.

— Он тебе ключ оставил, — говорю я.

— Ага.

— Ты пойдёшь в воскресенье?

Минджун смотрит на воду.

— Не знаю.