Страница 30 из 72
Глава 15. Бортик
Глава 15. Бортик Правило №7. Не приходить друг к другу домой.
В бассейн я иду с камерой.
— Ты к кому? — спрашивает вахтёрша.
— К тренеру. Я из журнала.
— Из какого?
— Из школьного.
Она смотрит на камеру, потом на список, потом машет рукой: проходи. Я прохожу по коридору, мимо раздевалок, и меня накрывает запах — хлорка, мокрый кафель, что-то ещё, тёплое и влажное, как в бане.
В бассейне шумно. Младшая группа, человек пятнадцать, держится за доски; по бортику ходит Хван и орёт так, что эхо повторяет за ним.
— Ноги! Я сказал ноги! Ким, ты почему как утюг?
Я сажусь на трибуну, на второй ряд, и достаю камеру. И только потом вижу его.
Мы не у себя дома. Значит, правило номер семь не нарушено. Я почти в это верю.
Минджун стоит у дорожки, у самой воды, в спортивных штанах и футболке, и держит в руках стопку досок. Он наклоняется к мальчику лет десяти, что-то показывает — как ставить руку, как толкаться, — и мальчик кивает, и прыгает.
Минджун смотрит на воду.
Не так, как смотрят те, кто не умеет плавать, и не так, как смотрят те, кто боится. Он смотрит на неё, как смотрят на человека, с которым когда-то были вместе.
Я снимаю младших.
Получается плохо: в зале мало света, вода бликует, дети двигаются. Я делаю семь кадров, потом откладываю камеру.
Мальчики в группе разные: один толкается, второй боится, третий всё время смотрит на часы. Хван не различает их по именам — он зовёт всех «эй» и «маленький», — но знает каждого: кто сколько проплыл в марте, у кого мать работает до восьми, кто не умеет держать доску.
— Эй! — орёт он. — Ты чего встал? Ты не памятник. Памятник стоит у входа.
Мальчик смеётся и плывёт.
Я снимаю Хвана: он стоит, расставив ноги, секундомер на шее, свисток во рту, кепка с логотипом, которой лет двадцать.
— Это для журнала? — спрашивает он, не поворачиваясь.
— Да.
— Тогда сними нормально: я не позирую.
Я снимаю нормально.
Хван замечает меня на трибуне и не удивляется.
— Ты чего сидишь?
— Снимаю.
— Кого?
— Вас.
Он хмыкает.
— Меня не надо. Меня все знают. — Он кивает на воду. — Снимай Маленького. Он полгода боится опустить лицо. Если опустит — это событие.
Я спускаюсь на бортик. Маленький — это мальчик лет восьми, самый мелкий в группе, он стоит у стены и держит доску двумя руками, как щит.
— Можно? — спрашиваю я.
— А зачем?
— Чтобы доказать, что ты можешь.
— Я не могу.
— Тогда сниму, как ты не можешь.
Он думает. Потом опускает лицо в воду — на секунду, на две, — и выныривает, отфыркиваясь.
Я нажимаю.
— Вот, — говорю я. — Доказательство. Мокрое и злое лицо — и всё равно полез.
Он смотрит на камеру, потом на меня и вдруг улыбается.
Минджун стоит рядом, у дорожки, и смотрит на нас.
— Ты её не пугай, — говорит он Маленькому. — Она опасная. Она снимает всех.
— И тебя?
Минджун смотрит на меня секунду.
— И меня, — говорит он.
Пока он собирает доски, ко мне подходит девчонка из 3-5 — та, что ходит в клуб.
— Ты его девушка?
— Мы вместе.
— Ага. — Она смотрит через стекло. — Я его тут вижу каждую неделю. Он приходит раньше всех и уходит позже.
— Он помогает.
— Он не берёт деньги. Я спрашивала Хвана.
— Значит, не берёт.
— Почему?
— Потому что ему надо быть у воды, — говорю я. — Не в воде. У воды.
Она думает.
— Это как?
— Это когда ты не можешь делать то, что умел, и находишь способ стоять рядом.
— Сложно, — говорит она.
— Сложно, — соглашаюсь я.
Минхо приходит в половине седьмого.
Он в форме, с сумкой, и я понимаю: он ходит сюда плавать — просто в другое время, и сегодня пришёл раньше.
Он видит Минджуна у бортика и останавливается.
Я стою в трёх метрах и снимаю зал — так, что в кадр попадают оба.
— Привет, — говорит Минхо.
— Ага.
— Ты теперь здесь?
— Помогаю.
— Понятно. — Минхо перекладывает сумку из руки в руку. — Я хотел… Ну, в общем. Я хотел поговорить.
Минджун поправляет доски в стопке.
— О чём?
— О том, что было. Я тогда… — Минхо смотрит в пол. — Я тогда был дурак. Мы все были.
— Ага.
— Ты не злишься?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем, — говорит Минджун. — Злиться долго. У меня нет столько времени.
Повисает пауза. Хван орёт на кого-то у дальней дорожки, эхо отскакивает от потолка.
— Ну, ладно, — говорит Минхо. — Я пойду.
Он уходит в раздевалку. Минджун смотрит ему вслед — ровно, без выражения, — и возвращается к доскам.
Я подхожу.
— Ты был жёсткий.
— Я был нормальный.
— Он хотел извиниться.
— Я знаю.
— И?
— И ничего, — говорит Минджун. — Он извинится ещё раз через месяц. И через два. Он будет извиняться, пока ему не станет легче. А мне от этого не легче.
Он берёт доску и идёт к младшим.
Я остаюсь стоять у стены. И думаю, что, наверное, это самая честная вещь, которую я слышала за неделю.
— Ты скучаешь? — спрашиваю я, когда он возвращается.
— По чему?
— По этому. По соревнованиям.
Он думает, и я вижу, что он не хочет отвечать быстро, потому что быстрый ответ будет неправдой.
— Я скучаю по тому, что было понятно, — говорит он. — Плывёшь дорожку, смотришь на табло. Всё.
— А сейчас непонятно?
— Сейчас всё непонятно. — Он поправляет доски в стойке. — Мне никто не говорит, сколько я. Ни в чём.
Я не спрашиваю, что он имеет в виду. Мне кажется, я понимаю: у него больше нет табло.
К восьми группа уходит. Минджун собирает доски, ставит их в стойку, вытирает пол, потому что Хван требует, чтобы после младших «не было озера».
Хван запирает подсобку и бросает ему ключ.
— В четверг в шесть.
— Я знаю.
— И вот что, — добавляет Хван, глядя на него. — Я тебе платить не буду.
— Я не просил.
— Я знаю, что не просил. Все не просят. — Он натягивает куртку. — Я тебе скажу другое: если захочешь опять в воду — приходи в воскресенье утром. Там никого.
Минджун молчит.
— Ты меня слышал?
— Слышал.
— Вот и всё, — говорит Хван и уходит.
Мы остаёмся в бассейне вдвоём: я на трибуне, он у воды. Свет выключен наполовину, вода блестит, эхо стало длинным.
— Он тебе ключ оставил, — говорю я.
— Ага.
— Ты пойдёшь в воскресенье?
Минджун смотрит на воду.
— Не знаю.