Страница 29 из 72
Она молчит секунду. Потом говорит:
— Ты каждый раз говоришь «подумаю». Ты заметил?
— Заметил.
— Это ответ или отговорка?
— Не знаю, — говорю я честно. — Мне кажется, это и то, и другое.
Она кивает и уходит.
Дома Ханыль делает уроки на кухне, потому что в комнате темно — лампочка перегорела.
— Ты купишь лампочку? — спрашивает она.
— Куплю.
— Ты говорил в понедельник.
— Куплю в субботу.
— Ты всегда говоришь «в субботу», — говорит Ханыль и возвращается к тетради.
— Я куплю в субботу, — повторяю я.
— Ты не купишь, — говорит она спокойно. — Ты купишь в воскресенье, потому что в субботу у тебя разгрузка. Я слышала, как ты говорил по телефону.
Она слышит всё. В нашей квартире нет дверей, которые закрываются тихо: если говорить на кухне, слышно в комнате, если в комнате — слышно на кухне.
— Куплю в воскресенье, — говорю я.
— Вот. — Она поднимает ручку. — Так честнее.
Я сажусь напротив. Смотрю, как она пишет — мелко, ровно, с нажимом в конце строчки. Как я.
— Ты чего? — спрашивает она, не поднимая головы.
— Ничего.
— Ты смотришь.
— Я смотрю, как ты пишешь.
— Как папа?
Вопрос падает на стол между нами, как что-то горячее. Ханыль не поднимает головы, но ручка у неё останавливается.
— Нет, — говорю я. — Как я.
Она думает.
— Это лучше или хуже?
— Это никак, — говорю я. — Это просто почерк.
Ханыль кивает и пишет дальше.
— Ты чего улыбаешься? — спрашивает она.
— Я не улыбаюсь.
— Улыбаешься. — Она смотрит на меня. — Это из-за выставки?
— Какой выставки?
— Ну, той, про которую ты говорил. Где фотографии.
— Это зимой.
— Ага, — говорит она. — Зимой.
Она пишет дальше и вдруг спрашивает:
— А меня она снимет?
— Снимет.
— А маму?
— Маму — если попросишь.
— Попрошу, — говорит Ханыль. — Пусть мама будет на фотографии. Она нигде не есть.
Я не поправляю её: «нигде не есть» — это точно.
Мать приходит в одиннадцать и садится в кресло — не в комнату, а в кресло, и я уже знаю, что это значит: сейчас будет разговор, и она не хочет, чтобы Ханыль слышала.
— Отец сказал, что ты не хочешь ехать.
— Не хочу.
— Он говорит, там платят.
— Я знаю.
— Я не заставляю, — говорит она быстро. — Я просто говорю, что он говорит.
— Мама.
— Что?
— Ты хочешь, чтобы я поехал?
Она молчит так долго, что я слышу, как сосед сверху ставит чашку на стол.
— Я хочу, чтобы у тебя было лучше, — говорит она наконец. — А где лучше — я не знаю. Я вообще ничего не знаю.
— Он сказал, что нашёл работу в Пусане.
— Он всегда что-то находит.
— Он говорит, семьсот в неделю.
— Он говорит, — повторяет мать. — Минджун, я скажу тебе одну вещь, и ты подумай. Твой отец за два года нашёл восемь работ. Ни одна не была в одном городе с нами.
— Он звал меня.
— Я знаю.
— Он сказал, что мы закроем долг.
— И ты поверил?
Я не отвечаю.
— Не верь, — говорит мать. — Я не тебе говорю. Я себе говорю уже два года и всё равно верю.
Она встаёт и уходит в комнату. Кресло остаётся пустым, и радио на нём играет без звука.
Ночью я лежу на спине и считаю.
Одна, две, три, четыре.
Сегодня я почти не соврал. Почти — потому что я сказал Наён «не знаю» про Пусан, а на самом деле знаю: я не поеду. Но сказать «я не поеду» — значит признать, что я уже решил остаться, а если я остался, то надо будет что-то с этим делать.
Пять.
Она в клубе. У неё будет выставка. У Хэрин — доступ к журналу, а значит, и к её снимкам.
Шесть.
Я не знаю, что это значит. Когда я смотрю на её папку, у меня в груди становится тесно, и это не про Пусан.