Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 29 из 72

Она молчит секунду. Потом говорит:

— Ты каждый раз говоришь «подумаю». Ты заметил?

— Заметил.

— Это ответ или отговорка?

— Не знаю, — говорю я честно. — Мне кажется, это и то, и другое.

Она кивает и уходит.

Дома Ханыль делает уроки на кухне, потому что в комнате темно — лампочка перегорела.

— Ты купишь лампочку? — спрашивает она.

— Куплю.

— Ты говорил в понедельник.

— Куплю в субботу.

— Ты всегда говоришь «в субботу», — говорит Ханыль и возвращается к тетради.

— Я куплю в субботу, — повторяю я.

— Ты не купишь, — говорит она спокойно. — Ты купишь в воскресенье, потому что в субботу у тебя разгрузка. Я слышала, как ты говорил по телефону.

Она слышит всё. В нашей квартире нет дверей, которые закрываются тихо: если говорить на кухне, слышно в комнате, если в комнате — слышно на кухне.

— Куплю в воскресенье, — говорю я.

— Вот. — Она поднимает ручку. — Так честнее.

Я сажусь напротив. Смотрю, как она пишет — мелко, ровно, с нажимом в конце строчки. Как я.

— Ты чего? — спрашивает она, не поднимая головы.

— Ничего.

— Ты смотришь.

— Я смотрю, как ты пишешь.

— Как папа?

Вопрос падает на стол между нами, как что-то горячее. Ханыль не поднимает головы, но ручка у неё останавливается.

— Нет, — говорю я. — Как я.

Она думает.

— Это лучше или хуже?

— Это никак, — говорю я. — Это просто почерк.

Ханыль кивает и пишет дальше.

— Ты чего улыбаешься? — спрашивает она.

— Я не улыбаюсь.

— Улыбаешься. — Она смотрит на меня. — Это из-за выставки?

— Какой выставки?

— Ну, той, про которую ты говорил. Где фотографии.

— Это зимой.

— Ага, — говорит она. — Зимой.

Она пишет дальше и вдруг спрашивает:

— А меня она снимет?

— Снимет.

— А маму?

— Маму — если попросишь.

— Попрошу, — говорит Ханыль. — Пусть мама будет на фотографии. Она нигде не есть.

Я не поправляю её: «нигде не есть» — это точно.

Мать приходит в одиннадцать и садится в кресло — не в комнату, а в кресло, и я уже знаю, что это значит: сейчас будет разговор, и она не хочет, чтобы Ханыль слышала.

— Отец сказал, что ты не хочешь ехать.

— Не хочу.

— Он говорит, там платят.

— Я знаю.

— Я не заставляю, — говорит она быстро. — Я просто говорю, что он говорит.

— Мама.

— Что?

— Ты хочешь, чтобы я поехал?

Она молчит так долго, что я слышу, как сосед сверху ставит чашку на стол.

— Я хочу, чтобы у тебя было лучше, — говорит она наконец. — А где лучше — я не знаю. Я вообще ничего не знаю.

— Он сказал, что нашёл работу в Пусане.

— Он всегда что-то находит.

— Он говорит, семьсот в неделю.

— Он говорит, — повторяет мать. — Минджун, я скажу тебе одну вещь, и ты подумай. Твой отец за два года нашёл восемь работ. Ни одна не была в одном городе с нами.

— Он звал меня.

— Я знаю.

— Он сказал, что мы закроем долг.

— И ты поверил?

Я не отвечаю.

— Не верь, — говорит мать. — Я не тебе говорю. Я себе говорю уже два года и всё равно верю.

Она встаёт и уходит в комнату. Кресло остаётся пустым, и радио на нём играет без звука.

Ночью я лежу на спине и считаю.

Одна, две, три, четыре.

Сегодня я почти не соврал. Почти — потому что я сказал Наён «не знаю» про Пусан, а на самом деле знаю: я не поеду. Но сказать «я не поеду» — значит признать, что я уже решил остаться, а если я остался, то надо будет что-то с этим делать.

Пять.

Она в клубе. У неё будет выставка. У Хэрин — доступ к журналу, а значит, и к её снимкам.

Шесть.

Я не знаю, что это значит. Когда я смотрю на её папку, у меня в груди становится тесно, и это не про Пусан.