Страница 17 из 72
— Заметил.
— Что именно?
Я не знаю что. Знаю только одно: за два года Хэрин ни разу не назвала меня по имени. Она говорила «этот» или «он» — как про предмет, который стоит не на месте.
— Она улыбается, — говорю я.
— И?
— Она всегда улыбается одинаково. — Я думаю. — Сегодня — иначе.
Наён кивает и убирает контейнер. Суджин стучит по столу:
— Так, вы двое. Хватит.
— Что?
— У вас лица людей, которые что-то знают. Это отвратительно.
После уроков мы идём к воротам.
В коридоре между корпусами — узко, поток встречный, и нас задевают локтями. Наён идёт слева, чуть отставая. Потом я чувствую, что она берёт меня за руку.
Не за пальцы — за кисть, чуть выше, там, где можно удержать, не переплетаясь. Держит крепко, как держат поручень в автобусе.
— Свидетели, — говорит она, не поворачиваясь.
Я оглядываюсь. Свидетели есть: трое младших у стены, женщина-уборщица с тележкой, компания у выхода.
Рука у неё холодная. У меня — тёплая, потому что я весь день держу правую в кармане.
Мы проходим коридор и выходим на воздух. Она отпускает.
— Всё, — говорит она. — Правило два выполнено.
— Выполнено.
— У тебя рука горячая.
— У тебя холодная.
— Я мёрзну.
Мы идём дальше, и я думаю, что правило два — единственное, которое я могу проверить точно: держать за руку при свидетелях, отпускать без. Всё остальное сложнее.
Вечером я иду в бассейн.
Хван у дорожки, младшие плывут. Я сажусь на трибуну: пятнадцать человек, шесть дорожек, свет и вода.
Мальчик, который боится опускать лицо, сегодня опускает три раза. Хван не хвалит: он просто записывает что-то в блокнот.
После тренировки он подходит ко мне.
— Ты чего сидишь?
— Смотрю.
— Помогать будешь?
— В четверг.
— В четверг, — повторяет он. — Все в четверг.
Он уходит, и я остаюсь ещё на десять минут, потому что здесь, на трибуне, мне не надо ничего объяснять: я просто человек, который смотрит на воду.
Телефон вибрирует в кармане.
Наён (19:14): Завтра в двадцать пять.
Я: В двадцать.
Наён (19:15): В двадцать пять. Не спорь.
Я: Хорошо.
Наён (19:16): Как бассейн?
Я: Нормально.
Наён (19:17): Это по делу или нет?
Я: Это по делу.
Наён (19:18): Врун.
Я убираю телефон и иду домой. Всю дорогу у меня в голове одно слово — «врун», — и я не понимаю, почему оно мне нравится.
Дома мать сидит с бумагами.
— Минджун, иди сюда.
На столе — конверт, квитанции и калькулятор, который она достаёт раз в месяц.
— Мы в минусе на шестьдесят тысяч.
— В этот раз?
— В этот. — Она стучит по калькулятору. — Я возьму подмену на выходных.
— Я возьму две.
— Ты не возьмёшь, — говорит она. — Тебе надо учиться.
— Мне надо, чтобы у нас не отключали свет.
Мать смотрит на меня.
— Ты знаешь, что ты говоришь как отец?
— Что?
— Он так же говорил. «Я возьму, я решу, я разберусь». — Она отодвигает бумаги. — А потом уехал.
Мы молчим. Ханыль из комнаты кричит: «Мам, у меня вода в ушах!» — и мать уходит.
Я остаюсь с калькулятором. На нём горит шестьдесят.
Дома Ханыль ест суп и болтает ногами.
— Ты сегодня пришёл и не читал, — говорит она.
— Я вчера не читал.
— И сегодня. — Она смотрит на меня. — Значит, точно что-то случилось.
— Ничего.
— Ладно. — Она думает. — А она красивая?
— Кто?
— Ты знаешь кто.
Я не отвечаю. Ханыль вздыхает так, как вздыхают только одиннадцатилетние: с полным пониманием, что взрослые безнадёжны.
— Ты сегодня рано.
— Ага.
— Ты был у бассейна?
— Был.
— Ты плавал?
— Нет.
— А чего ходил?
Я не знаю, как ответить одиннадцатилетнему человеку, что хожу к воде, потому что там я никто и это спокойно.
— Смотрел.
— Понятно, — говорит Ханыль и пишет дальше. Потом поднимает голову: — А у тебя есть девушка?
— Нет.
— А Наён?
— Она не девушка.
— А кто?
— Она мой человек.
Ханыль думает секунды три.
— Это лучше, — говорит она. — Это дольше.
Ночью я лежу и считаю.
Дорожки: одна, две, три, четыре.
Хэрин улыбается одинаково. Сегодня — иначе. Значит, она что-то придумала.
Пять.
Я не знаю что.
Шесть.
Обычно на шестой получается заснуть.
Сегодня считаю дальше.