Страница 14 из 31
Глава 14. На пути к убежищу.
Дорога назад, вопреки всем законам здравого смысла, казалась короче. Мы брели без спешки, переступая через острые языки камней. Но самое гнетущее — мы не встретили ни одной твари. Ни шороха в вечной серой мгле, ни скрежета когтей по скале. Пустошь молчала, и эта ватная, высасывающая звуки тишина насторожила меня куда сильнее, чем если бы на нас с визгом неслась целая стая.
С каждым шагом, с каждым новым хрустом гравия под ногами, мой рот работал быстрее, чем мозг, выплёвывая вопросы в спину Эрику.
— Кто у вас старейшины? — спросила я, вгрызаясь взглядом в его ссутуленную фигуру. — Почему их так называют? Как вы вообще выживаете без контрактов? Как прячетесь от монстров, если живёте в самом сердце Пустоши? Вас, выходит, много? Сколько?
Вопросы летели один за другим, как рой голодных мух, кружащих над падалью. Я уже не замечала, что давлю на него. Только когда Эрик споткнулся и, не оборачиваясь, издал глухой, усталый вздох — то ли от долгой дороги, то ли от моего словесного потопа, — я осеклась.
Взгляд упал на его пояс. Там, тускло поблескивая вязким, неживым светом, висели два кинжала.
— Дай один, — попросила я. — Ну мало ли, кто нападёт. Так хоть какая-то защита.
Он грустно усмехнулся — так, что уголки губ дрогнули, обнажив на мгновение белёсую полоску зубов.
— Если на нас нападут, — процедил он, — ты уже явно покойница. Мы оба — просто мясо для местной фауны.
— Не говори ерунды. Я же как-то пережила встречу с теми тварями.
— И это как раз странно, — он резко остановился, и я чуть не впечаталась носом в его лопатки. Он медленно, с маслянистой тягучестью, развернулся и уставился на меня так, что внутри всё сжалось. — Слишком странно. Ты должна была умереть сразу, едва ступив сюда... Погоди...
Его глаза, серые, как пепел, вдруг сузились, и он уставился на меня с таким пристальным, почти хирургическим вниманием, что по коже побежали ледяные мурашки.
— Ты... — выдохнул он, и в голосе проскользнула хищная нотка. — Ты дышишь... двоя аура... я раньше не разглядел. Это платье... эти странные вопросы... да ты, мать твою, контрактница?!
Последнее слово он почти прошипел, и в тот же миг зрачки его на мгновение полыхнули нездешним, янтарным огнём — точно у зверя, застигнутого в ночи. Всего на секунду. Я даже проморгалась, думая, что почудилось, но холодный след от этого взгляда остался в позвоночнике. Потом его лицо снова стало обычным — усталым, бледным, безразличным.
— Ох, демоны... — прошептал он, криво усмехаясь. — Как я раньше не догадался. О-о, это становится всё интереснее...
— Ну так что? — перебила я его, стараясь не выдать дрожи. — Дашь кинжал?
— О, да. Держи.
Он с лёгким щелчком отстегнул один из клинков и протянул мне. Я приняла его — холодная, тяжёлая сталь обожгла ладонь. Покрутила в пальцах: рукоять, обмотанная чёрной кожей, была чуть шершавой, а лезвие, тусклое и зазубренное, казалось, хранило память о множестве разрезов. Тяжёлый. Добротный. Мёртвый.
В тот же миг моя одежда странно зашевелилась, будто живая ткань принюхалась к металлу, — и в следующую секунду у меня на бедре, словно выросшие из плоти, оказались кожаные наручи. Я и моргнуть не успела, а кинжал уже вошёл в них, как в родные ножны, с тихим, довольным чмоканьем.
Мы шли уже, кажется, бесконечно долго. Время расплавилось, превратившись в тягучую, вязкую патоку, и каждый шаг давался с таким трудом, будто я тащила на себе всю тяжесть этой мёртвой земли. Ноги превратились в два чужих, свинцовых бревна, а сознание начало двоиться, путаясь в серых сумерках Пустоши.
И вдруг — сзади грянул лязг. Такой оглушительный, будто сама земля треснула по швам.
Я резко обернулась. Эрик, бледный и запыхавшийся, сидел на корточках возле какого-то ржавого ящика, наполовину вросшего в каменистую почву. Он с остервенением дёргал заскорузлую крышку, и та поддавалась с жалобным, пронзительным писком, перемешанным с диким скрежетом металла о металл. Звук ударил по ушам, как ножом по стеклу, — я поморщилась, передёрнув плечами, и на ватных ногах подошла ближе.
— Что ты там ищешь? — спросила я, задумчиво разглядывая его копошащуюся фигуру.
— Ну как что? — буркнул он, не оборачиваясь, и голос его эхом отразился от стенок ящика. — Еду. Воду. Это схроны. Для путников. Для потерянных душ — таких, как мы с тобой. Если, конечно, тут хоть что-то сохранилось...
Он выудил со дна старую, покрытую патиной времени фляжку, и у меня перехватило дыхание. Металл тускло блеснул в болезненно-жёлтом свете, сочащемся из ниоткуда.
— Эрик, это...?
— Да, — выдохнул он, и в голосе проскользнула хриплая надежда. — Фляжка. Осталось только молиться, чтобы внутри не оказалась болотная жижа...
Он откупорил крышку с таким трепетом, будто вскрывал древний саркофаг. И — хвала всем тёмным богам Пустоши — оттуда пахнуло водой. Свежей, почти ледяной, с едва уловимым привкусом ржавчины, но это была вода. Жизнь.
Мы оба облегчённо выдохнули. Эрик достал из недр ящика ещё и твёрдый, как камень, кусок вяленого мяса, замотанный в грязную тряпицу, да горсть сухарей, на вид таких же древних, как сама эта земля. Мы уселись прямо на холодные плиты и перекусили. Желудок мой сначала недовольно забурчал, возмущаясь столь скудной и грубой пищей, но потом смирился, угрюмо замолчав, и я прислушалась к себе. Тошноты не было. Голова не кружилась. Значит, яд не брал — или схрон хранил припасы слишком хорошо. По лицу Эрика, которое чуть разгладилось, я поняла: с ним то же самое.
Я сглотнула последний сухой крошечный комок и, облизнув потрескавшиеся губы, спросила почти шёпотом — так, чтобы только он мог услышать среди гнетущей тишины:
— Как ты вообще тут ориентируешься? Здесь же ни солнца, ни одного чёртового ориентира…