Страница 3 из 6
Второй заказ был на семнадцатый этаж. Лифт в башнях у рынка ломался через день. В этот раз работал только грузовой, и я ехала в нём одна, среди запаха краски и железа. Цветы предназначались женщине по фамилии Гольцман. Она встретила меня в спортивном костюме и с такой энергией в голосе, будто я не доставила букет, а спасла её от пожара.
— Ой, наконец-то! Боже, какая красота. Девушка, а вы поднимали это пешком?
— Нет, лифт был.
— Вам повезло. У нас тут всё время ломается. Вы проходите, я вам воды дам.
— Спасибо, не надо, я спешу.
— Да хоть конфету возьмите.
Она сунула мне в руку карамельку и ещё долго улыбалась. Из всех людей за утро именно она сделала то, что больше всего напоминало нормальное человеческое обращение. Я положила карамельку в карман и почему-то чуть не расплакалась. От доброты я уставала даже сильнее, чем от грубости. Грубость привычнее.
Аптечный заказ ждала бабушка на Транспортной. Она открыла дверь сразу, будто стояла у глазка.
— Наконец! Я уже думала, вы там все сдохли.
— Доброе утро.
— Что доброго. Где мой инсулин?
Я протянула пакет. Она дёрнула его на себя, заглянула внутрь, пересчитала коробки.
— А шприцы?
— Должны быть внизу.
— А если не внизу?
— Тогда звоните по номеру в чеке, вам довезут.
— Конечно. Пока довезут, я тут и помру.
— Не помрёте, — сказала я устало. — Там всё есть.
Она посмотрела на меня прищурившись.
— У тебя голос как у учительницы. Только куртка не учительская.
— Какая есть.
— Работа тяжёлая?
— Нормальная.
— Врут все, кто говорит «нормальная». Ладно. Иди.
И я пошла. На лестнице пахло котлетами и кошачьим лотком. Где-то орал ребёнок. Телефон уже вибрировал новым заказом.
К десяти часам я сдала сумку, расписалась в ведомости за первые доставки и побежала в сторону отеля. По пути зашла в общественный туалет в торговом центре, где заняла самую дальнюю кабинку. Там я открыла рюкзак, достала влажные салфетки, быстро протёрла лицо, шею, подмышки, переобулась в балетки и натянула форму горничной: серое платье на молнии, белый воротничок, чёрный фартук. Волосы заколола в пучок. Куртку и кроссовки утрамбовала обратно.
Когда я впервые проделала эту операцию, мне казалось, что я падаю куда-то ниже человеческого достоинства. Потом поняла, что достоинство – это роскошь для тех, у кого закрыты базовые платежи. Остальным остаётся скорость и аккуратность.
Отель «Гранд Престиж» стоял на боковой улице возле вокзала. На фасаде висела золотистая вывеска с завитками. Буква «ж» в слове «Престиж» не горела уже месяц, и по вечерам отель звался «Прести». Такое название ему шло больше. Внутри было много зеркал, искусственный мрамор на стойке и ковролин такого цвета, что на нём годами не было видно грязи.
Старшая горничная Тамара Петровна встретила меня в служебном коридоре с планшетом.
— Янина, у тебя сегодня пятый этаж, номера с двенадцатого по двадцать первый. И один ранний заезд в пятнадцатый, там до двенадцати всё чтоб блестело. Ещё в девятнадцатом жалоба на полотенца, пересчитай.
— Поняла.
— И улыбайся, если гость на пути попадётся. У тебя лицо как будто ты их всех хочешь похоронить.
— Постараюсь.
— Не старайся, делай. У нас тут сервис по максимуму.
Сервис в «Гранд Престиже» означал, что ты должна выглядеть благодарной за право менять чужие простыни.
Я взяла тележку, где уже лежали стопки полотенец, чистое бельё, бутылочки с шампунем, пакеты для мусора, перчатки, средство для стекла, универсал, тряпки, бумагу для туалета, вода в мини-бары. Колёса тележки вели влево, и её всё время приходилось удерживать бедром. Пока поднималась в лифте, я по памяти перечисляла про себя статьи из семейного кодекса. Не потому, что собиралась сейчас их применять. Просто так мозг не превращался полностью в ветошь.
Двенадцатый номер освободили поздно. Молодая пара съехала, оставив после себя смятые простыни, коробку из-под пиццы, два бокала, на одном были отпечатки губной помады и использованный пластырь на тумбочке. Я собрала мусор, сняла бельё, встряхнула подушки, протёрла ванную, нашла под кроватью одну серёжку. Серёжки мы складывали в отдельный пакет с подписью номера и даты. Люди часто уезжали, не замечая, сколько мелочи они роняли: серьги, зарядки, бельё, таблетки, иногда паспорта. Чужая жизнь после выезда выглядела не так собранно, как при заселении.
В тринадцатом номере ночевал командировочный. После него остался запах дешёвого мужского парфюма, крошки от печенья на покрывале и туалет, который он, видимо, считал самозачищающимся. Я драила его с такой сосредоточенностью, с какой когда-то решала задачи по правоведению, и думала, что в моём расписании нет ни одной минуты, которая принадлежала бы только мне. Даже мысли я засовывала в промежутки между чужой грязью.
В четырнадцатом постояльцы ещё не выехали. Я постучала.
— Хаускипинг.
Изнутри кто-то рявкнул:
— Через двадцать минут!
— Хорошо.
Я отмечала в планшете пропуски и катила тележку дальше. В пятнадцатом номере ранний заезд должен был быть к полудню. Там всё было чисто только на первый взгляд. На второй нашёлся тональный крем на наволочке, засохшие брызги зубной пасты на зеркале, пыль на плинтусе и след чьей-то обуви на белом покрывале. Я работала быстро, но размеренно. Если начать суетиться, к концу смены наломаешь такого, что сама потом не расхлебаешь.
Около одиннадцати у меня началась знакомая дрожь в руках: первая волна усталости, когда тело спрашивает, точно ли мы сегодня опять всё это осилим? Я выпила из термоса чай в подсобке, присела на минуту на табурет и съела половину холодной котлеты. В коридоре за стенкой смеялись гости, катили чемодан, хлопнула дверь, зазвенел звонок ресепшена. Мир жил красиво и шумно где-то рядом, а у нас внизу, за дверью с табличкой «Персонал», стояли швабры, пахло хлоркой и разогретой лапшой из контейнера Тамары Петровны.
Телефон показал пропущенный от дочери. Я перезвонила.
— Мам, у Артёма завтра ИЗО, нужен цветной картон.
— Сегодня куплю.
— И ещё по английскому опять распечатка.
— Сколько страниц?
— Не знаю. Там в группу классная кинула. Ты можешь мне на карту скинуть сто рублей, я сама распечатаю возле школы.
— Смогу через час.
— И у меня проездной кончился.
Я закрыла глаза. На секунду. Не от злости на Машу. Просто чтобы цифры внутри головы перестали бегать кругами.
— Хорошо. Дойдёшь сегодня пешком?