Страница 14 из 68
— О! Аня! Аня! Значит, помнит, любит… Но почему она не позвонила мне прямо на квартиру? Она же знает, что я ее еще люблю и готов на любые жертвы для совместного счастья.
— Ах, какой вы? А вдруг вы не захотите мириться? Вот она и решила сначала разузнать через меня, захотите ли вы забыть прошлое? Тем более, что она поставила одно условие…
— Согласен на любые условия, лишь бы она вернулась.
— Вы должны бросить шахматы, Джон!
Воронков сорвался с места и стал шагать большими шагами по гостиной, по дороге переворачивая стулья.
— И это все? Ах, Боже мой! — остановился он перед Мэри. — Да я без секунды колебания выкину к черту свою шахматную доску, сожгу фигуры. Ведь для того, чтобы выиграть партию, иногда необходимо жертвовать всеми фигурами.
— Вы опять за свое… То шахматами бредите, то шутите невпопад.
— Да нет, Мэри Ивановна. Я серьезно. Скажите, где Аня остановилась? Можно ли ее увидеть, поговорить?
— Вряд ли. Она очень занята и ее самолет улетает сегодня в одиннадцать ночи. Но она будет ждать вашего звонка ровно в десять. Вот, тогда и сможете с ней договориться. Однако, если вы ей не позвоните вовремя, она поймет, что вы не согласны на ее предложение, плюнет и улетит обратно в свой Лос Анжелос. Плакала тогда ваша Калифорния. Вот вам номер телефона Аниной гостиницы. Сейчас восемь. Значит, можете позвонить ей ровно через два часа. О-кэй? А теперь не мешайте мне смотреть телевизию.
Воронков с благоговением взял поданную ему Потаповой карточку с номером Аниного телефона и бережно спрятал ее в верхний кармашек пиджака.
— Большое вам спасибо, Мэри Ивановна, — сказал он прочувствованным голосом. — Обязательно позвоню Ане ровно в десять, — он похлопал себя по кармашку. — Оставшиеся до десяти два часа буду сидеть как на иголках. А пока, чтобы убить время, разрешите мне сыграть с Макашей в шахматы. Где он?
— Муж в кухне за исполнением своих домашних обязанностей. Эй, Макаша! — громко зовет она своего супруга, стараясь перекричать телевидение. — Джон пришел.
Звон посуды в кухне прекращается и глава дома, без пиджака, с засученными рукавами рубахи, появляется в дверях с видом собаченки, почуявшей кость. В руках у него тарелка и кухонное полотенце. Он радостно здоровается с другом и вопросительно смотрит на жену.
— О кэй! Играйте, — милостиво разрешает она. — А я здесь досмотрю фильм.
Потапов оживляется. На лице у него появляется хитренькая и довольная улыбка. Потирая руки, он достает из шкафчика шахматную доску и коробку с резными фигурами.
— Погоди, Ваня, — шепчет он сладострастно, подмигивая. — Сейчас покажу тебе, где раки зимуют. Попрыгаешь ты у меня!
— Смотри, чтобы сам цел остался, — грозится Воронков, повеселев. — Я новый дебют разучил. Во век не очухаешься…
— А я в калошу посажу тебя вместе с твоим дебютом.
— Не хвались, брат, идучи на рать!..
Они удаляются в самую дальнюю комнату и закрывают за собой плотно двери. Здесь тихо, спокойно, почти не слышно осточертелой трескотни из телевизора. В предвкушении ожидающего их наслаждения, игроки не спеша усаживаются поудобнеев кресла за столиком и любовно расставляют фигуры на доске. (Так курильщики опиум в притоне со сладким замиранием в сердце приготавливают дрожащими руками трубки и зелье).
Сразу же после первых ходов игроки уходят с головой в свой фантастический мир шахматных комбинаций, погружаются в раздумье, точно в глубокий сладкий сон вне времени и пространства.
Оба горе-шахматиста думают долго над каждым ходом, вздыхают, кряхтят. Воронков хватается за даму, но передумав, решает ходить другой фигурой.
— Так ты берешь свои ходы назад? — возмущается Макаша.
— Это не считается. Я схватил было даму левой рукой, а полагается правой. Вот теперь я хожу правильно. Правой…
— Что-то не слыхал я о таком правиле.
Воронков даже ухом не ведет и мурлычет под нос:
— Раз, два, три, четыре, пять — вышел зайчик погулять.
— А я бью твоего зайчика по башке, — отвечает Макаша. — Не ходи гулять босиком!
— Беру твою пешку и объявляю шах королю. Видал миндал?
Его партнер начинает хохотать, так что фигуры подпрыгивают на доске.
— Да ты же свою собственную пешку слопал, ха ха ха… — давится он от смеха. — И объявил шах собственному королю.
— Действительно, — смущенно лепечет Воронков. — Фигуры у тебя, брат, старые, засаленные. Не отличишь даже, какие черные, какие белые.
Тем временем по телевидению кончился фильм, и Мэри, заскучав, стала звать мужа.
— Макаша! Эй, Макаша! — заорала она на весь дом. — Поди-ка сюда, болван! Чего мокрую тряпку оставил на диване? Вечно тебя надо порядку учить.
— Если ты так, то я этак! — вполголоса раздумывает Потапов, не обращая внимания на женины оклики. — Я сюда, а ты туда… я туда, тогда ты сюда, а я опять туда…
— Макаша, оглох, что ли? — сердится в гостиной Мэри. — Я же тебя зову.
Вырванный из шахматного дурмана, Потапов недовольно прислушивается к крикам и тяжело вздыхает.
— Извини, Ваня, — говорит он с тоской в голосе. — Жена чего-то харахорится.
Он нехотя поднимается и плетется в гостиную. Вскоре оттуда доносятся гневные крики Мэри и робкие реплики Макаши.
— «Очередная перебранка между супругами, — думает Воронков. — Вот и женись тут! Конечно, Мэри — порядочная мегера! Аня не такая! А все таки в Калифорнии меня ожидает не такая уж сладкая жизнь: придется поработать, помочь Ане в управлении гостиницей. К тому же надо будет каждый день бриться, щеголять этаким чучелом в белом пиджаке… кланяться разным хамам… Но, может быть, это все таки лучше, чем теперешнее одиночество!?»
Возвращается Макаша с бутербродами и двумя бутылками «кока кола» на подносе. Щеки его пылают, а вид него как у побитой собаки, убегающей из-под плетки с поджатым хвостом.
— Сдаюсь, — говорит он, не глядя на доску. — Давай играть новую партию.
Воронков вне себя от радости. Теперь он опять покажет этому «сапожнику» где раки зимуют. Ах, как приятно выигрывать в шахматы! И что в мире может сравниться с ловко задуманной комбинацией, выигрышем пешки или целой фигуры?.. Какая радость, какое звериное наслаждение добивать издыхающего противника… играть с ним как кошка с мышкой… Ах, как сладка победа в бескровной, но тем не менее, жестокой борьбе на шахматной доске!
Пока гость расставляет фигуры для новой партии, Потапов, трусливо оглядываясь на закрытые двери в спальню, шепчет: