Страница 48 из 59
Назавтра случилась суббота, за ней потянулось неспешное воскресенье, Глеб работал над пленкой с телевизионной записи и нашел там два роскошных портрета Инги. Один был снят во время просмотра сюжета о Джоконде. Совершенно случайно свет чудесным образом выделил из темноты зала именно ее лицо, наполненное простодушной радостью и нежностью. Второй портрет был совсем другим. Глеб сделал его уже наверху, когда, прощаясь, она вдруг весело махнула ему рукой. Здесь Инга выглядела настоящей победительницей жизни. Снимок так и просился на обложку глянцевого журнала: она была запечатлена в движении, полы пальто живописно и небрежно распахнулись, а весь ее облик олицетворял успешность, благополучие и уверенность в завтрашнем дне.
Глеб Григорьевич очень любил эти фотографии. Даже когда все случилось, не спрятал их, потому что там было начало их любви. И разглядеть в прекрасном лице Инги даже признак страшного будущего было просто невозможно. Да и не его это дело. Глеб Григорьевич давно уже понял, что он не хозяин самому себе и что фотографирование — это не работа. Это было сродни биению сердца или дыханию. Еще кровь не наполнила нужные трубочки в мозгу, чтобы возник смысл и образ, еще чувство только начинало клубиться, выбираясь из закоулков подсознания, а глаз, словно отдельное от него живое существо, уже фиксировал исчезающее мгновение подлинной жизни. Дальше оставалось только взять камеру в руки. Инга, кстати, это его качество понимала и очень ценила. Может быть, даже больше, чем все остальное.
Возможно, это его качество она ценила и больше, чем его самого.
C утра в понедельник Глеб несколько раз набирал номер, напечатанный на визитке, но повезло ему только однажды. Какая-то женщина, с надтреснутым старостью, глухим голосом, сообщила, что Инга Борисовна уехала в срочную командировку, но обязательно будет к двум.
Тогда заборов в Москве было поменьше, и к семнадцатому подъезду «Останкино» можно было спокойно подойти. Глеб побродил в толпе принаряженных людей, почти испуганных возможностью попасть на запись «Огонька», подошел к усталому пожилому милиционеру и долго уговаривал его передать Инге Полянской пакет с фотографиями. Потом постоял возле лестницы и загадал, что, если Инга вдруг появится, увидит его и не узнает, значит, не судьба и он настаивать не будет.
Инга вышла из машины, скользнула усталым взглядом по толпе, занятая своими мыслями, прошла за стеклянную сдвижную дверь, взяла у милиционера пакет с фотографиями, повертела в руках недоуменно и, засунув в сумку, ушла, не оглядываясь, в неведомую тогда Глебу глубину телевизионного здания.
Он вздохнул и отправился восвояси. Дошагал до пруда с пыльного цвета водой, затянутой около берегов густой зеленой ряской, где плавали несколько грязно-белых лебедей, с надеждой поглядывая в его сторону. Около трамвайного кольца, в густых и высоких кустах распустившейся мелкой сирени, бесилась огромная стая соловьев. Глеб постоял там, слушая трели изнемогающих от страсти крылатых любовников, но тут, скрежеща железом по железу, вполз на круг пыльный вагон, и стая соловьев, словно серый дым, вспорхнула подальше от ранивших их слух неживых звуков. Трамвай довез Глеба до метро, но, покинув его уютную прозрачность, он вдруг испытал такое острое отвращение к поездке под землей, что повернулся и пошел домой пешком, через весь город, с севера на юг. Прошагал весь проспект Мира, выглядывая интересные картинки, но ничего возбуждающего воображение среди серых и скучных зданий не увидел.
Интересное началось, когда он пересек Садовое, а потом и Бульварное кольцо.
В этих местах можно было еще найти московскую Москву — безалаберную, хаотичную, невероятно прелестную в своей кривости, смешении архитектурных стилей и подобий, отсутствии строгих линий застройки, бесшабашном соединении разномастных колонн и портиков, маленького и большого, городского и деревенского, расставленного по неровной поверхности возвышенностей, холмов и холмиков.
Среди множества разностильных церквей и монастырей, среди городских барских усадеб, которые нахально обнажило пламя времени, уничтожив кружевную одежду витиеватых заборов, среди покосившихся от времени двухэтажных мещанских жилищ и пустырей, оставшихся после реконструкций пятилеток и бомб войны, можно было натолкнуться на сделанный по образу и подобию питерских зданий высоченный доходный дом. Но двор его, конечно, переходил не в анфиладу арок и последующих черных колодцев, стиснутых возносящимися в бесцветное небо серыми стенами, испещренными смотрящими друг в друга глазами окон.
Московский двор раскрывался во вполне деревенскую панораму сараев, уборных, складов, конюшен, к нажившим толщину стволам берез, грабов и, конечно, яблонь, которые росли повсюду вперемежку с кустами жасмина и пышной сирени и открытым над головой широким свежим воздухом.
Вот это все вместе и было Москвой, в отличие от питерской фасадной самодостаточности.
Питер сам по себе, в своем граните, чугуне и бронзе, в строгости линий, законченности переходов, очертаний, в геометрии фасадов и крыш, был так совершенен, что вполне мог бы существовать без людей и остаться естественной картиной гармонии стиля и образа. Питер был только городом. Москва же была чем-то гораздо бо́льшим, она являлась пространством. Вне людей, она сразу становилась бесформенным и бессмысленным нагромождением несовместимых, а иногда и очень глупых вещей. Только вместе с людьми, их суетой, толчеей, бесконечным броуновским движением человеческих молекул это пространство наполнялось дыханием жизни и превращалось в живое место.
В узостях Замоскворечья, которое, собственно, и было самой настоящей Москвой, где жили невысоко, пузато, разлаписто, просторно и по-деревенски неряшливо, Глеб так увлекся, что добрался до дома только в сумерках и нашел в дверях четвертушку линованной бумаги из школьной тетради.
Внутри было только три слова:
«Сеня вчера умер».
И адрес где-то на краю Москвы, у Лосиного острова.
То, что при Сенином образе жизни подобный финал был почти неизбежен, Глеб понимал, но ему было пронзительно жалко светлого и беззлобного человека, который стал ему родным и единственный помог прикрепиться к московской земле.