Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 46 из 59

Пока добирались до прямой ветки метро, Глеб рассказывал о своей московской жизни, но Тимофеич слушал его рассеянно, хотя и не перебивая. Когда прощались, он зачем-то вспомнил про Ольгу и начал как-то противно хвалить Глеба за умение охмурять баб, но, когда узнал, что она умерла, оторопел, покраснел, начал суетливо извиняться и так засуетился, что вдруг пригласил его на завтрашнюю запись «Пресс-клуба» в Дом архитекторов. По его лицу было видно, что он сам не ожидал от себя такой участливости, и очень от этого расстроился, поэтому быстренько попрощался, и его «десятка», мигнув на прощание рубиновыми огнями подфарников, растворилась в потоке машин на Садовом кольце.

Дома Глеба встретил хозяин Сеня. Одетый в синюю растянутую майку, трикотажные тренировочные штаны, пузырившиеся на коленях, и в тапочки на босу ногу, он внимательно читал газету «Правда». На носу у него были очки с дужками из медной толстой проволоки. Сеня был практически трезвый, что показалось Глебу странным, потому что на столе, около банки с килькой в томате, стояла неоткупоренная бутылка портвейна «Три семерки». Не отрываясь от газеты, Сеня приветственно махнул Глебу рукой, то ли приглашая к столу, то ли в знак вежливости, и Глеб встревожился, потому что подумал, что просчитался в календаре и пропустил день ежемесячной выплаты за квартиру, но потом понял, что дело в другом, чем-то более серьезном.

Сеня встал и, красиво шлепая тапками без задников, походил взад и вперед по комнате, странно потряхивая головой, с длинными, с легкой проседью, волосами, а потом строго спросил у Глеба, что он думает по этому поводу и указал пальцем на постановление Совета министров, из которого Глеб понял, что ему полагается какая-то бумажка достоинством в целых десять тысяч рублей.

— Но на нее ничего нельзя купить.

Сеня укоризненно покачал в ответ головой:

— Очень даже можно купить! Кусок соседнего завода, или вокзала, или еще чего, а потом получать от этого всю жизнь денежки.

После этого странного текста Сеня с очень серьезным видом уселся за стол, не торопясь разлил остаток портвейна по стаканам, звонко чокнулся с Глебом и перед тем, как выпить, сказал:

— Мне нужны шесть, а лучше семь таких бумажек. — Выпил, страшно дергая кадыком, подумал и добавил: — Ну, и сверх того, для того чтобы, так сказать, отполировать процесс, если будет добавлена еще тысчонка деревянных, то квартира эта будет твоя.

Глеб ничего не понял.

Надо думать, что и во всей стране нашлось бы только с десяток людей, которые могли по достоинству оценить предложение Сени.

После того как закончил физико-математическую школу, он не откосил, как многие, а пошел, как и положено, в армию.

Во время чешской весны он насмотрелся на то, что делали мы с чехами, и вера его начала медленно сдуваться.

А потом случайный снаряд разорвался рядом, и в двадцать лет Сеня оказался комиссованным инвалидом, с крошечной пенсией и дикими головными болями, которые только водка и лечила.

Его нельзя было привлечь за тунеядство, и он, понемногу подрабатывая дворником, вел свободный образ жизни, отчего стал натуральным философом, читая множество книг. У Сени была светлая голова, и возможности нового времени он прочувствовал мгновенно.

В возможность выкупа квартиры Глеб тогда не верил, почти до конца, но все же съездил к Рахили Соломоновне и выписался, выдержав многочасовые ее уговоры.

У родственников он легко выпросил приватизационные чеки — никто из них не верил, что эти бумажки на что-нибудь годятся.

С трудом уговорил отца последний раз помочь ему — тысяча рублей тогда была еще очень серьезной суммой.

Но когда в его паспорте появился заветный штамп московской прописки, Глеб наконец осознал, что Сеня сдержал свое слово и помог ему стать легальным московским жителем.

Он еще долго находил Сеню спящим на своем старом диване — тот все время возвращался в прежнюю квартиру и все жаловался ему, что ноги сами ведут его сюда и что никак не получается заснуть на новом месте.

Глеб тогда звонил Сениной новой жене, и она забирала его.

Про то, что получилось с ваучерами, Сеня никогда ему не рассказывал, но с женой ему точно повезло.

Глеб долго искал Дом архитекторов, блуждая в переплетении переулков возле Никитской, но на месте появился вовремя.

За всю жизнь он не опоздал к назначенному часу ни разу и с неточными людьми не вел дел, считая, что ложь, обман и предательство начинаются прежде всего с неуважения чужих правил и чужого времени.

Переступая вслед за Тимофеичем через провода разной толщины и цвета, змеившиеся по белому мраморному полу, и осторожно обходя ярко светящиеся прожектора, спустился по лестнице вниз, туда, где должна была проходить телевизионная съемка.

Вокруг бегали озабоченные люди с экспонометрами, палками, стульями и бумагами. Из динамиков доносился чей-то рычащий голос, который все время давал какие-то важные указания. Зал уже был заполнен под завязку, но про них не забыли и усадили на свободные стулья.

Пока ждали из гримерной ведущую, Тимофеич осторожно позлословил про сидевшего напротив дерганого мужика, который не пропускал ни одной передачи и недавно зарегистрировал новую либеральную партию, потом бегло назвал десяток журналистов из разных газет, каждому приклеив звучную кличку, отыскал в зале трех депутатов, замминистра по экономическому развитию и несколько людей в темных пиджаках из мэрии, проскочил без комментариев много лиц, обозвав их разной шелупонью, пролезающей на съемки, чтобы засветиться в знаменитом месте. Потом высмотрел вошедшего в зал какого-то Гришу — с виду худенького, интеллигентного вида еврея — и уважительно прошептал, что этот бежит далеко впереди всех — открыл свой частный банк и точно будет на самом верху, потому что голова у него, как компьютер, работает, а челюсти волчьи.

Про еще одного человека, Романа, с конфетными, как у куклы-пупса, пухлыми губами и немигающими черными маслинами глаз Андрюха пробормотал скороговоркой, что этот, как черт из табакерки, выскочил из ниоткуда — пишет Грише разные концепции. Вскоре он без стеснения бросил Глеба и пересел поближе к богатеньким.

В студии появилась ведущая — худенькая рыжеволосая женщина, с горящим от возбуждения лицом, сверху рявкнули, чтобы гасили свет, в темноте засветились экраны, и по залу прошел стон удовольствия.

На экранах появилось изображение улицы, на которой, прямо на тротуаре, был установлен обычный, как на рынке, стол, а на нем пустые стеклянные банки.