Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 33 из 59

Парни закончили с чаем и закурили, всласть затягиваясь американским «Мальборо» — пачка таких сигарет у фарцы шла по десятке, не меньше. Запах виргинского табака разошелся по комнате, щекоча Глебу ноздри, и хотя курить хотелось смертельно, просить сигарету он не стал — не хотел унижаться.

Вдруг зазвонил красный телефон, парни получили какое-то приказание, вывели Глеба из здания, усадили в машину и куда-то повезли.

Через двадцать минут он стоял в громадном вестибюле одного из сталинских домов на проспекте Ленина. Его доставили лифтом на четвертый этаж, ввели в просторную комнату и бросили одного. Через несколько минут, резко распахнув дверь, в комнату вошел тот самый человек, которого Глеб видел рядом с Верочкой. Человек сел за стол, упер локти в столешницу, а подбородок — в ладони и начал смотреть на Глеба. Нет, он не пытался заставить его нервничать — он не ждал от Глеба какой-либо реакции, — он просто его рассматривал.

Глеб ответил взглядом на взгляд. Он внимательно смотрел на холеное жесткое лицо с хрящеватым длинным носом и выбритым до синевы раздвоенным волевым подбородком и понимал, что все случившееся сегодня произошло из-за этого человека.

Резко поднявшись, Хозяин (так Глеб решил называть его) подошел к окну, постоял перед подоконником, глядя на улицу, затем достал из кармана пачку пижонского «Ротманса» и закурил длинную черную сигарету. Заметив, как Глеб свел скулы, он молча протянул ему пачку. Какое-то время они сидели напротив друг друга и молча дымили, думая каждый о своем. Затем Хозяин заговорил:

— С ее мамой я сошелся, когда Верочка училась в девятом классе, и не сразу понял, что в доме не все хорошо. Почти год я считал, что Верочка меня приняла и мы подружились. Но однажды она исчезла на целую неделю… Я всех на ноги поднял. Нашел на турбазе, за сто километров от города, в компании каких-то комсомольских мозгляков. Там была ужасная гадость. Но мать ее отнеслась к этому так устало и спокойно, что я понял — это произошло не в первый раз… — Он помолчал, закурил еще одну сигарету и продолжил: — Когда через год я расстался с Верочкиной матерью, Верочка не исчезла из моей жизни. Не знаю, она ли меня соблазнила? Или я соблазнился? Не помню уже. Словом, мы стали любовниками… Случилось это давно, лет пять назад. Это продолжается и сейчас.

Глеб был раздавлен. Не словами — в конце концов, кто мог помешать этому человеку сложить их в похожую на правду картину. Хозяин ведь служил там, где умение превращать ложь в правду и наоборот являлось условием существования. Просто сам тон разговора, чередование пауз, звуков и дыхания были правдивыми. Именно эти ощущения убеждали Глеба гораздо сильнее, чем слова. Он поверил Хозяину, и сразу ощутил себя совершенно пустым, будто осталась у него только оболочка, в которой бродили, сталкиваясь друг с другом, мысли и чувства, и от этих столкновений очень болела голова.

Очень хотелось закрыть глаза и заснуть.

Глеб вздохнул и выдавил из себя, что Верочка беременна.

Хозяин опять отошел к окну, долго там стоял молча, а потом, не поворачиваясь, ответил:

— Если это и так, то неизвестно, от кого точно, и ты должен это знать. — Он достал из ящика стола пачку фотографий и брезгливо разложил на столешнице. Фотографии были с разгульных вечеринок. Глеб и сам бывал на таких, видел эти пьяные, возбужденные лица, столы, с танцующими на них полу— и совсем раздетыми девушками, видел раскинувшиеся на полу бесчувственные тела, но на всех этих фотографиях была и Верочка! Порочный прекрасный ангел, переходящий из рук в руки, с маской невероятного счастья на лице. От этих снимков Глебу захотелось умереть.

Хозяин аккуратно сложил фотографии в стопочку и бросил на угли потухающего камина. Снимки вспыхнули ослепительным сине-белым светом, и сквозь лица на них начали прогорать черные дыры. Потом он перемешал пепел кочергой, чтобы не осталось ни одного целого кусочка, сунул Глебу в карман сигареты и, прощаясь, сказал тихо:

— Прости меня. Просто она мне очень нужна. А ты уж решай сам, что будешь делать дальше. И не бойся ничего.

Эти слова, конечно, были неправдой. И Глебу следовало поторопиться.

Он с трудом открыл тяжелую входную дверь, вышел на улицу, сощурился, привыкая к ночному яркому полярному солнцу, и побрел в сторону Курицынского дворца культуры. Больше идти ему было некуда.

Он спустился в подвал, где ночью обитал комендант клуба по фамилии Топор — человек одинокий, грубый, сильный неимоверно, привыкший сначала бить, а потом спрашивать, что нужно.

Глеб долго стучался в железную дверь, обмерзшую по косяку толстым грязным льдом, и в конце концов ему открыли. Скоро появился и Витек.

Курицын притащил из своего кабинета бутылку рябины на коньяке, батон белого хлеба, банку тресковой икры и быстренько соорудил несколько бутербродов. Вытянул пижонскую черную сигаретину из гэбэшной пачки, всласть затянулся, но торопить Глеба не стал, дожидаясь, когда тот захочет рассказывать сам. Глебу хватило пары рюмок. Возбуждение выходило из него волнами, и, захлебываясь в подробностях, он говорил не останавливаясь, перескакивая из конца в начало и обратно. Он понимал, что нельзя распускать нюни, но жалость к себе, подогретая спиртным, побеждала.

Топор, довольно быстро добравший до необходимой ему кондиции, просипел что-то о коварных бабах и завалился на свою лежанку у раскаленной чугунной печурки. Курицын расстелил на ящике, который заменял в подвале стол, свежую газету «Правда», с фотографией целующего кого-то генсека, согрел по всем правилам восточной церемонии заварной чайник, дождался нужного аромата и наполнил стаканы жидкостью правильного янтарного цвета. Для Витька, как и для всякого китайца, питье чая являлось именно тем ритуалом, который должен был предшествовать серьезному разговору. После второго стакана, он промокнул лоб платком и начал объяснять Глебу, почему случилось то, что случилось, почему он нарвался на то, на что нарвался, и что произойдет дальше, если Глеб будет упорствовать. В размеренной его речи не чувствовалось и намека на мстительную радость, а голос был исполнен дружеским участием, но Глебу почему-то было ужасно тошно.

Витек, видимо, это почувствовал, замолк на полуслове и ушел наверх.

Когда Глеб поднялся к нему, он сидел за столом в пальто.