Страница 32 из 59
Глеб побродил среди этого достатка, затем вышел в длинный коридор, снял с крюка стремянку, добрался до полок под потолком и начал перекладывать свою библиотеку, в основном состоящую из отдельных журнальных страниц в коленкоровых переплетах. Он вырезал из «Нового мира», «Юности», «Знамени» практически все, что там печатали — всех авторов, от Вадимова, Аксенова, Булгакова до Кафки, Апдайка и Маркеса. А на дне ящика у него хранилось и еще кое-что, совсем запрещенное, но добраться до этот Глеб не успел, потому что раздался звонок в дверь. Пока Глеб запирал антресоли и спускался со стремянки вниз, позвонили еще несколько раз.
Глеб открыл дверь и увидел незнакомца с неприятным жестким лицом. Тот показал ему удостоверение в бордовых корочках и велел собираться. Глеб повиновался — ведь в те времена отказывать людям из органов, просить у них предъявить ордер или повестку никому бы и в голову не пришло. Не пришло и Глебу.
На черной «Волге» его доставили в темно-коричневое здание на проспекте Ломоносова, долго вели по длинным пустым коридорам, освещенным круглыми белыми лампами, свисавшими на длинных металлических кронштейнах с высоченного потолка. Глеб шагал за дежурным сержантом по толстым красным дорожкам, мимо одинаковых деревянных дверей, из-за которых не доносилось ни звука, и ощущал, что ему стало труднее дышать. Воздух здесь и в самом деле был какой-то застоявшийся, безвкусный.
Глеба завели в кабинет на третьем этаже и усадили перед столом с монументальной бронзовой настольной лампой, накрытой зеленым стеклянным абажуром.
Двое в скучных темных костюмах и синих одинаковых галстуках возникли в комнате незаметно, словно проникли сквозь тайную дверь в стене.
Во рту у Глеба сразу пересохло, потому что трусил он неимоверно.
Вопросы были какие-то смешные:
— Почему вы оставались ночью в конструкторском бюро и кто вам это разрешил? Почему Курицын именно вас пригласил руководить театром, и по каким воинским частям вы ездили со спектаклем?
Подробно расспрашивали про крушение самолета и о том, как ему удалось спастись. Еще просили описать маршруты его путешествий по городу, особенно вокруг залива.
Двое все время переспрашивали, возвращаясь к деталям уже сказанного, но зачем им это было нужно, Глеб понять не мог.
Потом начали расспрашивать про Эрмитаж и потайные ходы, и что он фотографировал на крыше музея. Конечно, и про траншею спросили, которую он выкопал рядом с Главным военным штабом.
Они знали все о событиях его жизни, будто за ним следили с самого рождения, но зачем все это им надо было знать — Глеб не понимал. А от того, что не понимал — пугался все больше и больше.
Привезли его сюда утром, а когда расспросы закончились, время за окном давно укатилось к вечеру, хоть на улице и светило весеннее полярное солнце.
Выслушав объяснения Глеба, один из парней положил перед Глебом чистый бланк и предложил подписать соглашение о сотрудничестве.
Глеб не был героем, отнюдь, но у него была одна, с трудом распознаваемая чужими черта характера: внешняя его мягкость, иногда даже покорность и брезгливое нежелание участвовать в конфликтах, скрывали совсем другого человека, которого трудно было испугать окончательно.
Парни переглянулись, сняли пиджаки, ослабили узлы галстуков, поставили на стол квадратный микрофон «Комета» и нажали белую клавишу записи.
Новый вопрос был про Ильича: правда ли, что гражданин Кац имеет кличку Ильич и зачем? какие телефоны он собирает в своей записной книжке и какие фильмы он снимает?
Катушки магнитофона медленно вращались, намагничивая коричневую пленку звуками голосов и укладывая ее, потяжелевшую от вопросов и ответов, плотными ровными витками. Глеб тупо рассматривал ее движение, понимая, что начинается погибель всего, что он любил. Один из сидящих за столом развязал тесемки картонной папки и достал оттуда фотографии. Ильич, оказывается, уехал в командировку в одну из европейских стран для съемок фильма про Национальную картинную галерею и сразу же попросил там политического убежища. Глеб не верил своим ушам, потому что Лень всегда называл пытавшихся эмигрировать козлами и дураками. Но парни нажали клавишу другого магнитофона, и он, после позывных Би-би-си, услышал голос Каца. Он рассказывал Севе Новгородцеву о происходящих в Ленинграде событиях, говорил о гонениях на современное искусство и о сталинских временах — вспоминал Эрнста Неизвестного, Театр на Таганке и ругал последними словами отдел пропаганды ЦК и товарища Суслова лично. А еще Лень совершенно неожиданно назвал его, Глеба, фамилию и рассказал, как в северном городе закрывали его самодеятельный спектакль по «Сказкам» Салтыкова-Щедрина.
Сначала Глеб испытал восторг — ведь на весь мир прозвучало его имя, и он стал очень известным! — но тут запись закончилась. Катушка продолжила вращаться, устало шлепая хвостиком пленки, и Глеб вполне осознал контекст, который связывал его с со словами Леня.
Один из парней поднял трубку телефона без диска и попросил чаю с лимоном, а другой начал деловито объяснять Глебу, что будет дальше.
Если Учителю грозил только строгач по партийной линии, то Глеб вполне мог получить волчий билет — это значило, что его выгонят из института и никуда больше не примут, он тут же попадет под действие закона о тунеядстве и получит года три исправительных работ.
— Про Бродского знаешь? — уныло поинтересовался первый.
Глеб отрицательно покачал головой и спросил:
— Это кто?
— А говоришь, что из Питера. Это же ваш поэт. Шесть лет отсидел как миленький. По такой же статье.
Бесшумно приоткрылась входная дверь, и вошел пожилой военный, с лычками старшего сержанта на синих погонах. Он внес в комнату поднос с гранеными стаканами в подстаканниках, заварным чайничком, нарезанным лимоном на блюдечке, сушками и кусковым сахаром в стеклянных вазочках.
Парни тут же потеряли всякий интерес к допросу и начали чаевничать, раскалывая щипцами сахарные обломки и смачно хрумкая сушками.
Пока на него никто не обращал внимания, Глеб потихоньку приходил в себя, обдумывая услышанное и прикидывая, что из обещанного могло быть правдой, а что — пугалкой. Он искоса поглядывал на парней и поражался тому, как здорово угадывали в этом здании тех, кто способен без устали заниматься психологическим мордобоем.