Страница 29 из 59
Наступил тот самый субботний февральский вечер, когда несколько его актеров сорвали репетицию — то ли вдруг решили, что с них хватит Глебова недовольства, то ли у них дома было что-то не в порядке, а скорее всего они просто устали от полярной ночи, которая порядочно выматывала — словом, Глеб страдал один и не ждал Верочку — она уехала с ансамблем на концерт, но неожиданно вернулась. И так жалела его, усталого, так нежничала с ним и так была покорна, что случилось то, что должно было случиться.
Когда они оторвались друг от друга, то услышали какой-то посторонний звук за дверью. В окне Глеб смог разглядеть только удаляющуюся спину человека в темном пальто и шапке пирожком, и, поскольку было темно, он и подумать не мог, что это уходил Виктор.
Ответ был скорым.
Глеба попросили из общаги, и повод нашли самый примитивный — нарушение режима и непрофильная работа. Он действительно частенько возвращался за полночь, но всем тетенькам, дежурившими на вахте, давно закрыл глаза духами «Белая сирень» и пастилой в шоколаде. Только когда Курицын отказался ему помогать, Глеб сообразил, кто приложил руку к его выселению. Витька отлично понимал, что делал. По его разумению, чувствами в отношениях Верочки и Глеба и не пахло, потому что все у них случилось очень быстро, и поэтому Курицын считал себя оскорбленным и не собирался уступать. Он был уверен, что питерский дурачок помыкается немного и быстро отвалит к папе и маме. Но у Глеба были другие планы.
Собрав манатки в свою пижонскую сумку, он загрузил ее в камеру хранения на вокзале и в одночасье влился в сообщество городских бичей (так в этом городе презрительно именовали бездомных и безработных). Днем он репетировал, а на ночь оставался в профкоме конструкторского бюро. Ночевал там, конечно, нелегально и только благодаря симпатии профкомовского секретаря Мальвины Петровны — эта монументальная женщина с роскошной косой медного цвета, уложенной на голове в виде короны, питала слабость к театральным талантам.
Он стелил себе на диване полосатый плед, под голову укладывал вместо подушки мешок с обрезками использованной бумаги, накрывался тулупом из желтой овчины и спал до гудка на судоремонтном. Там же он репетировал и будущий спектакль по сказкам Салтыкова-Щедрина.
Спектакль, кстати сказать, Глебу тоже вышел боком. Да и как могло быть иначе, если персонаж по имени Волк соглашался отпустить беднягу по имени Заяц, чтобы тот сбегал за три моря и мог проститься со своей семьей, но требовал обязательно вернуться к обеду — ведь он хотел его съесть. А Заяц выполнил этот уговор, считая свою честь дороже жизни. Аллегории были столь очевидны, что никакие ссылки на классика не помогли. Райкомовская комиссия спектакль закрыла, и Курицын мгновенно выпер Глеба с работы на абсолютно законных основаниях.
Верочке как раз случилось быть вместе с оркестром на концертах где-то в области, и Глеб, конечно, ни словом не обмолвился ей о своих неприятностях. Впрочем, город был маленький, и тайна быстро стала ей известна. Однажды к ночи она ворвалась в профком, накричала в сердцах, пересказала, как заходила к Витьке и там поругалась с ним навсегда. Потом Глеб поехал с ней за вещами на вокзал, а оттуда к новым блочным домам возле речки. Хозяева его теперешнего приюта были на Новой Земле, охраняли там северные рубежи родины, а ключи хранились у Верочкиной мамы.
Ночью они любили друг друга, никого не опасаясь, и совсем не торопясь, словно были в собственном доме. После двух дней обсуждений будущей жизни и ночей, заполненных нескончаемым сладким обладанием друг другом, они расстались на месяц. Верочка сорвалась со своим ансамблем на какой-то комсомольский слет, а он на следующее утро должен был улетать в институт сдавать очередную сессию.
Войдя в здание аэропорта, он услышал объявление о задержке какого-то рейса, а потом очень знакомый ему смех, и увидел Верочку в центре зала в компании девчонок. Они вели себя свободно, громко смеялись, не обращая внимания на окружающих. Верочку обнимал за плечи высокий мужчина с жестким надменным лицом — причем обнимал ее властно, как свою собственность, — а она не противилась и нежно смотрела на него снизу вверх. Глебу был знаком такой ее взгляд.
Мужчина посмотрел на часы, что-то скомандовал, и компания с шумом двинулась наверх по лестнице, наверное, в ресторан, и Глеб с ужасом увидел, как мужчина прижал Верочку к себе и поцеловал в губы.
В этот момент по радио громко назвали его фамилию, требуя немедленно пройти на посадку. Совершенно не чувствуя под собой ног, вжав голову в плечи, Глеб вышел из-за колонны, но уже не увидел Верочку в зале — она исчезла, словно растаяла в воздухе.
Следующий месяц был мучительным. Ему так хотелось услышать Верочкин голос, чтобы успокоиться. Но кто же из влюбленных искренне стремится к правде? Главное — сохранять баланс между видимостью и реальностью. И женщины умеют это делать.
Через пару недель после приезда в Питер, поздним вечером, Глеб сидел в тесной телефонной кабинке на пункте междугородной связи. В соседних кабинах, надрываясь в полный голос сквозь шум и треск эфира, пытались докричаться до родных и любимых такие же, как и он. Глеб услышал Верочкин голос и поразился собственному спокойствию. Она ни словом не обмолвилась про аэропорт, словно и не была там, но почему-то заплакала. А потом сказала совсем другое — чего он никак не ожидал услышать, — сказала, что она беременна, и тихо спросила, как он собирается поступить. Он, конечно же, клялся и обещал — и Верочка слушала его молча. Но потом ее голос и вовсе исчез из трубки.
Глеб, совершенно опустошенный, еще долго сидел в кабинке, прислонившись к фанерной стенке. И если бы его не выгнали, пожалуй бы, и уснул там…
После этого разговора Глеб ходил по институту сам не свой, и старшие товарищи, Лень и Дим, всерьез забеспокоившись, утащили его в недавно открывшийся после весенней просушки Летний сад, где, освобожденные от дощатых коробов, зябли на промозглом ветру обнаженные фигуры греческих барышень. От перепревших за зиму листьев сад был полон грибным запахом. Стволы вековых, может, и петровской посадки, деревьев чернели цементными заплатками — ими закрывали дупла, изъязвившие древнюю серую кору. Ботинки еще оставляли следы на сыроватых песчаных дорожках…