Страница 33 из 39
Глава 20. Предчувствие
Константинополь, весна 1821 года.
Слухи ползли по городу, как змеи по раскаленным камням. Анастасия слышала их на рынке (торговцы вдруг начинали шептаться, замолкали при приближении европейцев), в лавках (греческие лавочники прятали товары, армяне крестились), от слуг (грек-дворецкий, старый Михаил, как-то сказал ей: «Графиня, уезжайте, пока не поздно») и от соседок.
— Греки готовят восстание, — сообщила мадам Дюпон, зайдя выпить кофе. — Мой Жан слышал в посольстве. Вспыхнут все провинции. Султан приказал казнить всех греков в Константинополе.
— Это слухи, — ответила Анастасия, хотя внутри похолодело.
— Не слухи. Вчера убили греческого монаха в квартале Фанар. Труп бросили в море.
Анастасия не спала всю ночь. Она лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к звукам с улицы — топоту патрулей, редким выстрелам, крикам петухов. Алексей был в посольстве до поздней ночи, вернулся, когда она уже почти задремала.
Он лег рядом, обнял. Его рубашка пахла табаком и потом.
— Что происходит? — спросила она однажды.
— Восстание, — коротко ответил он. — Началось. В Дунайских княжествах. Греки подняли знамя.
— И что теперь?
— Не знаю. Будет война. Или резня. Посольство готовится к эвакуации.
— Эвакуации? — она почувствовала, как внутри холодеет. — Мы уедем?
— Если понадобится. Но пока остаемся.
Он не добавил «я должен быть здесь». Она и так знала.
Дни стали тяжелыми. Алексей уходил рано утром, возвращался затемно. Анастасия сидела дома, смотрела в окно на улицы, где становилось все больше вооруженных людей. Крики, споры, иногда выстрелы. Она боялась — не за себя, за него.
Ночью он приходил к ней, но теперь они не занимались любовью. Он просто ложился рядом, обнимал, прижимал к себе. Она чувствовала, как он напряжен, как его сердце колотится.
— Ты боишься? — спросила она в одну из ночей.
— Боюсь, — ответил он. — Не за себя. За тебя.
— Я не боюсь, — сказала она. — Я боюсь потерять тебя.
Он молчал. Потом сказал:
— Никогда не думал, что скажу это, но.. ты — единственное, что у меня есть.
— У тебя есть карьера, — горько сказала она.
— Карьера — это пыль. Она не согреет ночью.
Она повернулась к нему, посмотрела в глаза.
— Почему ты не можешь сказать мне это днем? За столом? При свете?
— Не умею, — ответил он. — Не знаю как.
— А ночью умеешь?
— Ночью легче. Ночью нет масок.
Она поцеловала его — впервые не в ответ, а сама. Не страстно, а нежно, почти робко.
— Останься, — сказала она. — Не уходи сегодня.
— Я никуда не уйду.
Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и говорили — впервые так откровенно.
— Расскажи мне о себе, — попросила она. — Не как дипломат. Как человек.
— Нечего рассказывать, — ответил он. — Отец — заговорщик. Мать умерла рано. Я вырос в тени позора. Карьера стала моим спасением.
— А я? — спросила она. — Я стала твоим наказанием?
— Ты стала моей женой, — сказал он. — И я не жалею.
— Даже после всего?
— Даже после всего.
Он поцеловал ее в лоб.
— Расскажи ты, — попросил он. — Что ты чувствовала, когда тебя отправили в имение?
— Стыд, — ответила она. — И злость. И страх, что больше никогда не вернусь.
— А когда вышла за меня?
— Отчаяние. И.. надежду.
— Надежду на что?
— Что ты окажешься не таким, как я думала.
— И как я оказался?
— Другим, — сказала она. — Лучше.
Он не ответил. Только прижал ее крепче.
В ту ночь они занимались любовью не как раньше — не яростно, не молча. Медленно, нежно, почти благоговейно. Он целовал каждый сантиметр ее тела, она гладила его спину, его плечи. Они смотрели в глаза друг другу, и впервые за все время не было ни масок, ни стен.
— Я боюсь, — прошептала она.
— Чего?
— Что это кончится. Что мы не успеем.
— Не говори так, — сказал он. — Мы успеем. Мы будем жить.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она заснула у него на груди. Он не спал, смотрел в потолок и думал о том, что война — это всегда смерть. И никто не знает, кто будет следующим.
Но сейчас, в эту минуту, она была с ним. И он был с ней.
Этого было достаточно.