Страница 46 из 125
– Я бросил иглу и пристрастился к бутылке, как ребенок к материнской груди.
– У меня никогда не было жены, и никогда я в ней не нуждался. Жизнь моя проходит в скитаниях, и женат я на своем ружье.
Мужчина в костюме снимает цилиндр и сует голову в пасть заскучавшего льва. Челюсти смыкаются.
– Скольких ты убил, Иона? – Виолетта поглаживает мой раскаленный лоб.
– Сегодня?
– Нет, глупый. Я имею в виду – всего. Общее количество.
– Больше двадцати. И с каждым днем – все больше и больше.
Солнце пожирает звезды. Луна пожирает солнце. Черная дыра пожирает Землю.
Хикс подмигивает окровавленным глазом, идиотская ящерица томно и слюняво целует шерифа – поцелуй, словно слизняк, оставляет влажный след. Когда уносится завеса пепла и я снова могу видеть, твари уже нет – если она была, конечно.
Дверь скрипнула от ветра. Открылась. Закрылась.
На моей потной груди вздыхает Виолетта; она спит, вновь обретя невинность.
Из трещины в потолке капает вода.
10
Я вот что сделал: неделю отсиживался в гостиничном номере, леча подобное подобным и до потери чувств развлекаясь с Виолеттой.
Я узнал, что отец ее был шахтером; его разорвало на части. Матери не было, и не было родни, готовой позаботиться о ней. Зато у Виолетты были прекрасные зубы и отменная задница. Славное пополнение для заведения мадам Октавии. Ей было восемнадцать, и она пользовалась огромным успехом у джентльменов, эта мисс Виолетта. Свои сбережения она прятала в чулок и собиралась вскочить в почтовый поезд, доехать до Сан-Франциско и стать танцовщицей. Она могла бы поехать прямо в Чикаго, заделаться там очередной Маленькой Египтянкой и стать звездой города. Да.
Наконец она спросила, был ли я женат раньше, – сразу понятно, что я не был женат сейчас, – и я ответил, что нет. Почему? Мне повезло, так я считал.
– Просто здорово, Джонах, что здесь у тебя есть такое занятное чтиво.
Виолетта лежала на животе, болтала ногами, просматривала первое латинское издание «Pseudomonarchia Daemonum». Волосы растрепаны, на коже цвета слоновой кости блестели капельки пота. Я небрежно развалился голым, опершись о спинку кровати, курил, чистил и смазывал свой винчестер модели тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Лучшее из когда-либо принадлежавшего мне оружия, достаточно мощное, чтобы сразить бизона, оно отлично подходило и для человека. Я вряд ли буду использовать его на Хиксе. Я предполагал взять его врукопашную.
За окном все серое и сумрачное. Улицы превратились в болото. Я посматривал на слоняющихся людей: некоторые бросали в лужи доски, чтобы устроить настил для повозок. Порой раздавались выстрелы.
За десять долларов и автограф заместитель шерифа Леви составил список смертей и исчезновений в Пардоне и его окрестностях за последние четыре месяца и передал мне в руки у дверей моего номера. На двух страницах. В основном не было ничего интересного: обычные перестрелки и поножовщины, ссоры в баре, целый воз несчастных случаев. Я отметил имена трех пропавших старателей. Они разрабатывали дальние месторождения, расположенные за много миль негостеприимной земли. После каждого из парней остались запасы еды, оборудование и личные вещи – но тем не менее никаких денег. Никаких наличных. Никакого золотого песка.
Виолетта затаила дыхание, когда дошла до отталкивающих и весьма выразительных иллюстраций.
– Боже! Да это… жуть какая. Ты что, веришь в демонов и во все такое, Джонах? – В ее голосе сквозили любопытство и подозрение.
– Нет. Но другие верят.
– Томми Маллен – он, да? – Ее глаза расширились.
Я представил себе Хикса – мрачного развратника, слоняющегося по гостиной «Медоносной Пчелы», пока девочки бросают жребий, кому суждено идти с ним.
– Думаю, что да. – Я потрепал замершую Виолетту по волосам. – Иди-ка ко мне, моя хорошая. Тебе не из-за чего волноваться. – Чтобы умерить бившую ее дрожь, я добавил: – Он со всех ног улепетывает куда подальше. А я здесь впустую теряю время.
Чудные губки Виолетты прижались к моему рту; ее язык был требовательным и вместе с тем податливым. Я схватился за столбик кровати:
– Прости, время я трачу совсем не впустую!
Три старателя. Ясно ведь, как белый день: уединенные обособленные хижины. Черная фигура отступает от двери, оставив ее за собой открытой. В тополиных ветвях каркают вороны, слышится гортанное кудахтанье ручья.
Я задремал. В дверь постучался посыльный отеля, сообщил, что в фойе меня ждет китаец. Китаец привез мне приглашение от Ленгстона Батлера. Профессор Батлер, к вашим услугам. Написанная красивым почерком записка гласила: «Приезжайте в Сорокамильный Лагерь, и я охотно расскажу Вам, как заманить в ловушку Железного Человека. Искренне Ваш, Л. Батлер».
Я поспешно оделся. Виолетта охнула и хотела было встать, но я крепко поцеловал ее в губы и велел отдохнуть сегодня. Поддавшись внезапному порыву, оставил кучку денег на туалетном столике. Большую кучку. Однозначно говорившую: «Коль ты умна, то сядешь в следующий же поезд до Сан-Франциско, а оттуда махнешь до Чикаго, Города Ветров».
Я надеялся, что Мертог успокоил растревоженный мною осиный рой.
Я был в своем лучшем костюме, и мне точно не хотелось, чтобы его продырявили.
11
Сорокамильный Лагерь находился вовсе не за сорок миль от Пардона, как можно было предположить из названия. Тряска в фургоне Хун Чана заняла меньше трех часов, если верить моему карманному хронометру. За время пути Хун ни разу не заговорил со мной. Фургон был забит мукой, сахаром, всякой всячиной, и я бы ничуть не удивился, если бы там оказался и ящик с динамитом.
Мы ехали по каньону реки Андерсон. В лощине около нескольких землечерпалок стояли лачуги. На огне готовилась пища, языки пламени напоминали бабочек-данаид. За железными котелками приглядывали серокожие женщины. Попадались дети, а собак не было. Мужчины, достаточно взрослые для того, чтобы держать в руках кирку, лопату или сито, группами и поодиночке бесстрастно вгрызались в землю, брели в холодной воде, ворочали камни среди скалистых уступов над лагерем.
Никто не ответил на мой дружеский кивок. Никто даже не поглядел на меня, разве что двое мужчин с винтовками через плечо, которые наблюдали за происходящим из жиденькой тополиной рощи. Хун провел меня через лагерь к сооружению, составленному из трех или четырех хижин. Он отвел рукой толстую занавеску, и я оказался в сумрачном сыром помещении, насквозь пропахшем мускусом и опиумом.
– Ну наконец-то и Кениг.