Страница 16 из 125
Далекие отголоски эпох, предшествовавших зарождению жизни в первичных водах, живо представали пред моим взором. Образы, незваные гости, мелькали в сознании, оголяя суровую реальность моего бытия. Я видел пыль пурпурного оттенка, спиральные галактики, сияющие белизной, равнины из стекловидной породы, испещренные скоплениями башен, окруженные огненными кольцами. Температурные флуктуации колебались между точками кипения и замерзания. Атмосфера была наполнена сладким ароматом метана, наполнявшим мои грубые легкие. Восход солнца был настолько ослепителен, что мог бы испепелить глаза любому живому существу. Я осознавал, что за пределами всех этих явлений лежат и другие слои воспоминаний, недоступные человеческому разуму, который я носил, словно рабочий – свою спецодежду. Откровенность этих видений могла бы привести к помешательству, или к потере ориентиров, или к разрушению хрупкого равновесия моего интеллекта – он мог бы угаснуть, как свеча на ветру. Но память об этих видениях все же сохранялась – как вечная спираль, сотканная из химических элементов, формирующих геном, и ограниченная лишь пределами исчисления.
Я стараюсь не углубляться в размышления, особенно о том, что уже погребено. Вместо этого я предпочитаю сосредоточиться на циклах, правящих моим существованием. В моей жизни есть свои сезоны – весна, лето, осень и зима. Каждое изменение лишь укрепляет мою уверенность в том, что именно эти циклы поддерживают упорядоченность всего сущего. Очевидно, что я являюсь лишь частью чего-то грандиозного. Первым это осознал монах. Он рассказал притчу о том, как жрецы обращались к своим богам, как добрым, так и злым, с мольбами о благословении для человечества. Они молились даже и Шиве-Разрушителю, спящему в своем небесном дворце. Они молились, потому что пренебречь Шивой в своих мольбах означало риск навлечь его немалый гнев. Однако все они прекрасно знали: если Шива отверзет око и воззрится на мир – мир будет уничтожен.
Но…
Весной я прогуливаюсь с другими сородичами по окукливанию, сплошь терзаемый необъяснимой полнотой.
Летом я вижу, как меняется моя тень, и тогда я учусь цвести и впитывать приятный нектар из всего, что вижу. Пригвоздите меня к кресту, сожгите в огне. Из пепла восстанет легенда. Придумывайте истории, чтобы пугать детей, приносите в жертву нежных юных дев, чтобы удовлетворить мои порочные желания. Поносите меня в своих храмах, взывайте к Всемогущему Богу, чтобы он низверг меня. Тщетно, тщетно. Как бы Он мог увидеть вас, если бы не я? Как бы Он мог услышать ваши стенания, распробовать, что у вас за горести? Или попробовать
вас самих
на вкус?
Осенью, словно медленный, тяжелый прилив, вновь накатывает
цель
, и я вспоминаю, что знаменуют времена года. Убывание силы, истощающийся запас мощи. Как дурной цветок, что пышно распускается в тропическом зное, я увядаю пред наступлением морозов, и чернею, и умираю; но все же семена мои погребены в грязи на дне океана, и они переждут жестокую зиму.
Я знаю, кто я. Я понимаю свое предназначение.
Я покинул ферму и исчез. Еще одно имя вошло в зловещий список, циркулирующий по правоохранительным органам семнадцати штатов. Я сам себя заставил исчезнуть где-то на берегу Берингова моря – весьма простой подвиг для любого, кто захочет попробовать. Одинокий старик в самолете; никому не было до меня дела. Всем всегда плевать.
На пустынном пляже раскинулся старый туземный город-призрак – хижины в стиле «квонсет»
[4]
[Хижина «квонсет» (Quonset Hut) – домик из гофрированной оцинкованной стали полукруглого поперечного сечения. Название происходит от места первого производства: Квонсет-Пойнт, Дэвисвилл (деревня в городе Норт-Кингстаун, Род-Айленд, США, где расквартировался строительный батальон).]
с выбитыми или заколоченными окнами. Снежинки залетают в открытые двери, когда дует холодный ветер, и со стонами проносятся сквозь заброшенные башни управления воздушным движением, окрашенные в темно-серые и ржавые тона. Федеральные власти переселили всех жителей поселка в новые дома в тринадцати милях от берега.
Я никого не вижу, когда выхожу из лачуги, которую присвоил, и взбираюсь на утесы, чтобы взглянуть на море. Оно волнуется, его темная чешуйчатая шкура испещрена плитами намерзающего льда; сегодня – лишь отдельные островки, а уже через пару-тройку недель – сплошной панцирь до горизонта. Отсюда и в вечность. Я смотрю на звезды, когда сумерки сползают с неба – не ведающая боли пелена, пронзенная булавками и прожженная искрами. Неласковые звезды. В конце концов я возвращаюсь в лачугу. Это занимает очень много времени – я очень, очень стар. Моя шаркающая походка и хриплое дыхание – не часть спектакля. Лачуга ждет. Я зажигаю керосиновую лампу и жмусь к газовой горелке, чтобы эти допотопные кости оттаяли. Я не очень голоден в эту позднюю осень цикла, и никому не приходит в голову забрести сюда, так что я обхожусь без пищи еще один день.
Радио тоже старое. Скрипучий голос из какой-то станции в Номе читает национальные новости – я уделяю этому много внимания, когда мой час близок, выискивая знак, символ грядущих испытаний. ООН закидывает бомбами какую-то бедную страну, чтобы склонить ее на свою сторону; военных преступников из Боснии вдруг задержали в Перу. Спутник на марсианской орбите замолчал, но НАСА спешит заверить инвесторов, что это «в порядке вещей»; в Эфиопии голод косит людей тысячами, взрыв стал причиной падения самолета в Атлантику, профсоюзы грозят разрушительной забастовкой, причудливый компьютерный вирус парализует две крупные корпорации и так далее и тому подобное. Новости никогда не бывают хорошими, и я не уверен, что хотел бы что-то слышать.