Страница 124 из 125
Лицо Тедди было заключено в конический шлем. Его ноги скребли по полу и гремели кандалами. Торнтон заслонял весь обзор, локоть ходил вверх-вниз с наработанной за годы легкостью фермерской женушки, сбивающей масло. Где-то кто-то приглушенно смеялся – колко, будто грыз грецкие орехи.
Изображение погасло, но приглушенные звуки продолжались.
Клаустрофобия душила меня. Я все еще был пристегнут к креслу, шлем сжимал мою бедную голову. Голову со свежепроделанной в ней дыркой. Правый глаз залила запекшаяся кровь, и он ничего не видел. Озноб сотрясал меня. Сколько времени прошло? Куда девались Фулчер и Торнтон? Показали ли они мне «Имаго», как обещали? Моя память отказывалась отвечать.
Когда ко мне вернулась способность соображать, страх усилился. Они испортили мою одежду, забрали вещи, пытали меня. Они убьют меня. Но не этого я боялся больше всего – меня пугало все то, что могло
предшествовать
моему убийству.
Стена засветилась новыми образами. Сперматозоиды извивались на ней, охочие до жизни и быстрые. Оса жалила тарантула раз за разом, вонзая жало все глубже – походило на противоестественное межвидовое совокупление. Мастифы набрасывались на бьющегося оленя, повисали на его рогах, как елочные игрушки. Огненные муравьи кишмя кишели на тыкве, наполовину зарытой в пустынную землю.
Фулчер проплыл сквозь дверь, за ним по пятам – Клинт. Я оставался неподвижным, пока Фулчер бегло осматривал меня; посветил ручным фонариком в мой здоровый глаз, проверил пульс. Он пробормотал что-то своему напарнику и начал отстегивать ремни. Клинт стоял в сторонке – возможно, страховал своего дружка на случай, если я вдруг, в полном согласии со своей агрессивной философией, захочу выяснить отношения. Но выглядел он при этом скучающим, рассеянным.
Я не шевелился, пока Фулчер не освободил
мои руки. Тут до меня дошло, что, кажется, мескалиновый приход меня отпустил – я больше не чувствовал себя тупым и послушным. У меня не имелось плана – разум выпал далеко за черту рационального. Я ткнул Фулчера в лицо – выпад вышел вялый, как у пьяницы. Он отмахнулся от меня. Я предпринял вторую, более настойчивую попытку; ухватил его за бороду, левую руку выбросил вперед, вцепился ему в шею. Фулчер попытался отцепить меня, мотнул головой. У него ничего не вышло, и он в отчаянии уперся ботинком в кресло, попытался оттолкнуться. Его спина выгнулась и перекосилась.
Призрачный паук взгромоздился на жука – и оба сцепились не на жизнь, а на смерть.
Становясь сильнее, целеустремленнее, я рванул его к себе на колени, вырвав большой клок из бороды – но это были еще цветочки. Я сдавил ему горло, и позвонки захрустели; так бывает, когда берешь тяжелого лосося за хвост – гравитация берет свое.
Клинт попытался оттащить Фулчера – он походил на спасателя, вытаскивающего из объятий зыбучего песка незадачливого парня. Не преуспев в этом, Клинт схватил отвертку и ударил меня ею под ребра. Едва ли это меня уязвило – ребра мои успел покрыть солидный слой жира и соединительной ткани.
Ударь по говяжьей туше, висящей на крюке, – и глянь, что из этого выйдет, Клин, дубина этакая.
Грузовик мчался наперерез по странному полю, изрытому дырами. Машина виляла и дергалась, клюнула носом в самую большую дыру из всех…
Я уронил Фулчера и, шатаясь, поднялся с кресла. Клинт вонзил отвертку мне в плечо. Я рассмеялся; было почти приятно. Я надавил ему ладонью на лицо, сжал со всей силы. Он укусил меня, по руке побежала густая красная струйка. Потом захрипел, стал захлебываться – меж моих пальцев запузырилась пена. Привстав на цыпочки, я оттащил Клинта к стене и несколько раз приложил головой об опорную балку.
Бумс, бумс, бумс
, прямо как в мультиках – брызги в стиле Джексона Поллока ложились на деревянный брус. Я остановился, когда кости лица рыжего дурня обмякли и утонули в общем месиве его черепа.
Я возился с винтами своего шлема, но бросил это безнадежное дело. Покинув камеру, я побрел по коридору, ведя одной рукой по шершавым стенам. Люди встречались мне, шли мимо, не узнавая и не интересуясь. Эти люди были моими версиями. Я видел себя молодого, в гавайской рубашке и с девушкой под руку; себя в похоронном костюме и с обрезом в руке; еще одного себя, бледного и в синяках, с подушкой-бубликом на шее, сгорбившегося и с костылями под мышками; еще себя – седого, мертвецки пьяного, с диким, направленным в пустоту взглядом. Увидел я и другие свои версии – слишком много других версий, прущих на меня так быстро, что глаза начали болеть. Они текли вокруг меня, сталкивались, исчезали в глубоком, бездонном горле коридора, и в какой-то момент этот парад вероятностей, слава богу, прекратился.
В недрах «Дворца любви и наслажденья» что-то сместилось – какая-то здешняя, все и вся уравновешивающая ось. Тяжелая дверь распахнулась настежь, и хор воплей проклятых душ разнесся эхом по коридорам. Мышцы между лопатками напряглись. Я прибавил шагу.
Главная зона была пуста, если не считать женщины, сметавшей золу с бочки-печки, и крепкого мужчины в слишком свободном исподнем, ужинавшего за столом. Женщина, хоть и кинула на меня лишенный эмоций взгляд, не стала отвлекаться от своей работы, двигаясь, точно заводная кукла. Мужчина отложил ложку, раздумывая, стоит ли бросать мне вызов. Он так и не решился. Я, шатаясь, выбрался наружу, окровавленный и голый, как в день рождения. Ледяной ветер трепал мою макушку, заставлял рану отдаваться мигренью. Но, наверное, об этом мне сейчас стоило заботиться в последнюю очередь.
Парень покрепче меня поджег бы бочки с соляркой и взорвал бы этот рассадник зла к чертовой матери. Голливудское решение. Но я, не будучи героем боевика, потопал в сторону машин.
Сумерки окутывали долину коконом. Небо – гладкое, как опал. Багровая жилка гневно пульсировала на горизонте – солнце, растянувшееся до предела. Облака неслись откуда-то из невидимых далей, пролетали мимо с неестественной скоростью.
– Не уходи, – предостерег меня Торнтон. Может, шепотом, может, криком.
Я оглянулся.
Он заполнял дверной проем ангара – все отдалявшегося, уже совсем крошечного. Его многие «я» слились воедино, но все еще мерцали из-под кожи, готовые рвануться наружу. Его голос утратил властность – ослабевший, хрупкий, он несся через бездну, чтобы достичь меня.
– Ты открываешь двери, понятия не имея, куда они ведут. Это пустая трата таланта. Боже милостивый, до чего же пустая трата!
Я продолжал идти, прихрамывая.