Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 123 из 125

Рой Фулчер затушил сигарету, достал цифровую камеру размером с ладонь и навел на меня. Он показал Торнтону большой палец.

Торнтон выбрал скальпель из инструментов на подносе, взвесил его в руке.

– Тедди был мне другом – я никогда не использовал бы его как кормовую базу, но и не мог поставить его на путь к Олимпу. В лодке мало места, понимаете. Слабый, генетически ущербный, но славный малый. Сущий джентльмен. Представьте мое разочарование, когда он появился на моем пороге прошлой осенью. Мало того что этот старый козел «Параллакс Альфа» купил, так он еще и видел «Бету». Он требовал показать ему «Имаго». Как будто я мог просто щелкнуть пальцами – и показать. Он не слушал доводов разума, не хотел уезжать домой и тихо разваливаться на части, как хороший мальчик. Так что я просветил его. Все, что после, уже не в моей власти. Теперь – ваша очередь. – Он полоснул меня по лбу и отогнул провисший лоскут кожи. Фулчер закрепил его пластырем.

– Что? – только и смог сказать я. – Что?

Торнтон поднял циркулярную пилу с маслянистой деревянной рукоятью, присоединил ее к гнезду в моем наголовнике.

– Трепанация. Древний метод открытия так называемого Третьего Глаза. Довольно грубый; Аммон научил меня этому, а его научило одно полинезийское племя – он тоже не был хирургом. Он проделал это на себе в опиумном притоне в Бангкоке зазубренным ножом и штопором, пока обдолбанная шлюха держала ему зеркало. К счастью, для этой процедуры медицинский опыт не требуется.

Вмятина на лбу Фулчера притягивала мой взгляд. Я еще разок вздохнул, опечаленный мудростью, приобретенной слишком поздно.

Торнтон дружески похлопал меня по плечу. Его рука задержалась на мне, практически приласкала.

– Не волнуйтесь, это не лоботомия. Вы хотели узреть Имаго – вот способ. До чего же вы необычный экземпляр, Марвин, мой мальчик! Ваше преображение станет прелестным триумфом – такого я не вкушал годами. Я непременно отложу вашу реинтеграцию на долгие восхитительные часы. Я получу компенсацию за вашу дерзость.

– Мистер Торнтон, – выдохнул я, дрожа от усилия, закатывая глаза, чтобы встретиться с его взглядом. – Миссис Чин сказала, ледник надвигается. Мне это снится каждую ночь; мухи жужжат в мозгу. Это убивает меня. Вот зачем я пришел.

Торнтон кивнул.

– Конечно. Я видел это тысячу раз. Каждый, кто заползал в мое логово, хотел удовлетворить то или иное желание. Что удовлетворит вас, лакомый кусочек? Знание? Понимание? – Он зевнул. – Были бы вы рады выяснить, что есть только один Бог, и что все исходит от Него? Существование бесконечно просто, Марвин – клетки внутри клеток, сны внутри снов, от расплавленного перста всемогущего Бога до усика таракана, на нашей с вами частоте и на каждой из миллиарда последующих. Так все и продолжается, пока цепь не совершит свой оборот вокруг ядра протеичной

[96]

[Протеичный – от protean: протеевский, многоликий, изменчивый. Здесь – явная перекличка с помянутым ранее «протилем».]

реальности, где обитает разум невероятной мощи… правда, стреноженный, запечатанный в персональный гравитационный колодец. Познание, увы, не цветет в этой безграничной трясине, космическом хранилище информации. Молния Небес низводится до вялых импульсов, что спирально расползаются наружу, ища удовлетворения осмотически и через посредников. Мы все – мешки с нервами и электролитами, хрупкие и слабые, и мы разлагаемся так быстро. В этом и есть цель, самый хитрый замысел. Наш опыт легко усваивается, чтобы служить биологическому императиву слепой, огромной губки. Вас радует такое откровение? Хотите еще?

В кольце зубьев пилы блеснул шип. Торнтон небрежно вдавил этот шип мне в череп, вогнал несколькими ударами резинового молотка. Он приблизил губы к моему уху. Дыхание этого чудовища отдавало медью.

– Пророки возвещают, что конец близок. Я прошепчу вам то, чего они не знают: мир кончился сегодня утром, пока вы спали, полузамерзший на склоне горы. Он кончился эоны назад, прежде чем ваш папаша впрыснул свой генетический материал в вашу мамашу. Он кончится завтра, как кончается каждый день, в то же время, на той же стадии. – Он начал крутить рукоятку.

Вслушиваясь в ритмичное жужжание металла о кость, я был благодарен, что мескалин заморозил мои нервные окончания. Торнтон делился, как клетка, делился раз за разом, пока не заполнил своими двойниками всю комнату. Пробковые шлемы, цилиндры, арктические куртки, хаки, деловые костюмы – каждый клон приодет для особого случая, каждый движим отдельным опытом, но все они улыбались с огромным удовольствием, крутя рукоятку, крутя рукоятку, крутя рукоятку. Их лица сползали – будто тесто вздувалось и лопалось. Под ним было что-то сырое, влажное и темное.

Я мельком увидел лицо будущего – и не смог постичь его формы. Кровь заливала глаза. Свирель рыдала, как сумасшедшая.

8

Мир гибнет каждый день.

Представьте меня, идущего по каменистому саду под низко склоненными ветвями цветущей сакуры. Я люблю камни, и здесь их так много, тяжелых, разбросанных повсюду; оливково-бородатых, вросших в жесткий дерн. Голос Бога отдается эхом, как из гигантского граммофонного рупора, но сходит он мягко со свинцовой пластинки неба, и это не Бог, это Торнтон направляет процесс, вгоняет мне в череп бурав, пока играет музыка. Ну и пусть – об этом ведь можно не думать, можно просто продолжать идти к насыпи вдали…

Никакого Торнтона, бурава, музыки; только Бог, сад и я. Где Бог? Везде, но особенно в земле, в темной, теплой земле, что открывается, как вход в пещеру на склоне холма. Бог зовет из холма голосами трущихся камней и журчащей воды.

Я иду к пещере. Падает изморось, застывшая между жжением и ледяным холодом – точно так же, как застыл некогда я. И это даже не настоящая изморось. Вихрь падающих образов, миллион осколков, отколотых от огромного седого зеркала. Вот я, и я, и я, миллион раз я, разбитый, тающий…

Я иду через Божий каменистый сад, топчу свои собственные воплощения…

* * *

На стене мерцали водянистые изображения. Домашнее кино с приглушенным звуком. Рваное, так как оператор все время поправлял кадр, чтобы заглянуть через плечо высокой фигуры, возившейся с третьим человеком в ужасном кресле – в кресле, где был я. Жертвой, впрочем, был не я – зеркало отражало ложный образ. И это было не совсем кино в строгом смысле; я не заметил ни камеры, ни отверстия проектора. Значит, опять глюки.