Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 105 из 125

Череда Имаго

Имаго. Имаго. Имаго.

Уоллес Стивенс

1

Вызывая в памяти Туринскую плащаницу, искаженное нечто на снимке лично мне представлялось лицом кого-то неродившегося. В данном случае – лицом нечеловеческим. Передо мной представал то ли абстрактный дьявол, то ли обзаведшийся черной пастью подсолнух, застигнутый врасплох в самый разгар цветения. Определенно, это был объект, достойный мрачного созерцания; такое впечатление лучше заполировать двойным виски, чтобы согнать мурашки с кожи.

На рождественскую вечеринку Джейкоба Уилсона я пошел, чтобы увидеть последнее приобретение его дяди – ту самую вещь, каковой старику Теодору не довелось насладиться. «Роршах в собственном соку», – так сказал о фотографии Джейкоб. Несколько месяцев она висела в Художественном музее Сиэтла в ожидании окончания выставки. Вызвонив меня за три дня до Рождества, Джейкоб выражался предельно туманно и явно не спешил вдаваться в подробности. Они и не требовались – наживку я проглотил.

Мы не разговаривали с Джейкобом с самых похорон. Несмотря на угрызения совести, я чуть было не пропустил и эту его вечеринку, прекрасно представляя себе публику, что там соберется – худосочные светские львицы с острыми язычками, сухие, как вобла, юристы из старых колониальных семей и язвенники-литераторы, выуженные из местных театральных кружков. Холеные, богатые и ненасытные, все они обитали в сферах, бесконечно далеких от моей. По заведенному обычаю мне там отводилась роль образованного мавра при дворе Джейкоба – дикаря, приодетого для потешной фотосессии в дорогое тряпье и посаженного в уголок корчить разные рожицы, развлекать публику своей грубой харизмой и плебейскими байками. Перспективы, прямо скажем, не сахар. Но все-таки я пошел туда – я

всегда

хожу на эти дурацкие мероприятия, а когда препираюсь, Кэрол смотрит на меня волком, выглядит так, будто вот-вот призовет тайфуны и расколет твердь земную, топнув по ней ножкой.

Дорога от моего лофта в центре Олимпии дала мне время настроиться на нужный лад. Я выехал на 101-е шоссе на север, свернул на Делфи-роуд и покатил по ней через темный-претемный Лес Капитолия вверх, к Блэк-Хиллз. Кэрол щебетала по мобильнику, не обращая на меня внимания, так что я гнал как сумасшедший. В последнее время я всегда так гонял.

Вечеринка уже была в самом разгаре, когда я подкатил к круговому подъезду особняка и втиснул ржавый четырехдверный «крайслер» в щель между акрами «порше», «ягуаров» и «мерседесов». Тедди Уилсон, может, и лежал в могиле всего пару месяцев, но Джейкоб был тертым калачом по части приемов. Умел привлечь сливки общества, ничего не скажешь.

Передние двери распахнулись под звуки Бинга Кросби с биг-бендом, входившими в раж. Парнишка-подросток в шикарном белом костюме забрал наши пальто. Я машинально придержал рукой кошелек. Голубая кровь тусовалась в гостиной, где грозно главенствовала огненная искусственная елка. Двойники швейцара в таких же белых смокингах сновали с подносами, уставленными шампанским и канапе. Атмосфера царила как на вечеринке по случаю окончания съемок «Касабланки». Иллюзию портил лишь двойник Уэйна Ньютона, развалившийся на скамейке у рояля – его перстень с розовым бриллиантом поблескивал на клавишах. Вряд ли он там играл; у его ноги высилась шаткая пирамида из рюмок, а сам он выглядел, мягко говоря, убитым в хлам.

Гости бродили кругами, запивая веселую пустоту паршивыми мартини. Многие уже набрались достаточно, чтобы отбросить покровы цивилизованности и пойти вразнос. Всем здесь руководил Джейкоб – «под мухой», как говорят кокни, – возлежа перед подданными и подхалимами в византийской роскоши. «Господи боже, – подумал я, – ну и прикид у него». Одеяние его представляло собой шелковую мешанину в кирпичном и горчичном оттенках, дополненную жабо, рубахой с V-образным вырезом, будто стянутой с пирата-португальца, раздувавшимися панталонами и деревянными сандалиями с задранным мыском. Грузную фигуру облекал бело-золотой плащ; он обмахивал себя треугольной шляпой. Хорошо хоть, что он ее потом надел на голову.

Кэрол упорхнула в толпу, бросив меня – и даже не взглянув на прощание. Я постарался не принимать на свой счет. Если бы не неудачное место рождения, она вполне могла бы вращаться в этих кругах.

Тем временем я заметил фотографию размером с афишу на мольберте в центре гостиной. Тяжелая, как черная дыра, она притягивала меня к себе невидимыми нитями. Снимок был черно-белым, на нем детально проступала каменная плита, предположительно подземного происхождения. Из-за отсутствия контекста судить о чем-либо конкретном не представлялось возможным. Тонкости геологии ускользали от меня, но сюрреалистичность этой глазурованной стены с ее покрытыми известью гребнями, паутинообразными спиралями и пузырями завораживала. Клякса в самом ее центре выглядела человекоподобной; голова фигуры была повернута к зрителю. Рассеянный свет создавал нечто вроде нимба или рогов – смотря под каким углом. У этой обезьяноподобной твари был широкий рот, растянутый в неровный эллипс. Жуткий силуэт; бугристый, искореженный и мертвый уже целые эпохи.

Хотелось верить

, что мертвый. Вокруг формации вились другие сгустки полупроявленной тьмы – осколки, отколовшиеся от ядра. Еще пещерные люди, дьяволы или драконы.

Тут мне вспомнились хозяева. Какой-то коренастый парень в водолазке заметил, что фигура, вообще-то, похожа на чудовищную медузу, застывшую на камне – но, без сомнения, это просто игра цвета. Точно не фигура – ни человеческая, ни какая иная. Он спросил мнения Джейкоба. Джейкоб прищурился и изрек, что видит лишь «всплеск и визг янтаря, обтесанного дочиста и опаленного фотовспышкой». Возможно, это задумывалось как шутка; Джейкоб изрядно потрудился над баром покойного дядюшки и вел себя довольно мерзко. Якобы еще один гость узрел образ Христа на Голгофе.

На коктейльных сборищах Джейкоба я обычно не пил, предпочитая исполнять эту священную обязанность в уединении собственного дома. Но в Рождество я все-таки сделал исключение – и поплатился. В голове у меня застучали стаканы. Меня чуть не вывернуло наизнанку, я едва не выронил бокал, и это резкое ощущение приковало мое внимание к фотографии и ее призрачному лику в камне. Толпа сдулась, задрожала, словно увядающие листья, превратилась в пиктограммы, вырезанные на стене прокопченной пещеры.