Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 42 из 73

Очередной взрыв заставил нас лечь на промерзшую набережную. Кто-то из краснофлотцев, кому не повезло оказаться ближе к месту падения снаряда, упал, сраженный осколками. За грохотом уже ничего не было слышно, и мы, пользуясь короткой передышкой, встали и побежали к спасительному крыльцу Пушкинского дома.

— Он ведь живой! — уже там меня дернул за рукав командир М-96.

Я метнул взгляд туда, где меньше минуты назад упал неизвестный матрос. Он и вправду был жив, пытался встать на ноги, но его шатало, и он снова и снова заваливался вбок. Потом я увидел причину этих движений — будучи раненным сам, краснофлотец упорно старался поднять своего товарища, которого тоже задело и которого мы сперва не заметили.

— Товарищ командир, я сбегаю! — Чурзин смотрел на меня округлившимися глазами. — Это же наши!

А то мы не знаем.

— Вместе, — отрезал я.

— Беззубиков, твою мать! — Маринеско дернул меня за рукав. — Идиот, что ли?

Я обернулся, посмотрел на него. В этот момент очередной снаряд попал по «Аэгне», разрушив одну из надстроек. Затем следующий с перелетом рухнул в воду, с треском сломав лед.

— А вот теперь можно, — сказал он и сам побежал к шатающемуся матросу.

Немцы, по всей видимости, били прицельно по плавбазе и позиции «Малюток», их не особо интересовала набережная. Я снова различил канонаду одной из наших зенитных батарей, пытавшихся попасть по кружившему в небе самолету с крестами. Немецкий корректировщик все точнее наводил артиллеристов, задачей которых теперь уже явно были подлодки.

— Двум смертям не бывать, — проговорил я и кинулся вслед за Маринеско, за мной по пятам несся Чурзин.

Добежали до раненого, подхватили вдвоем с командиром 96-й, потащили. Богатырь Чурзин поднял на себя второго, как пушинку. Воняло гарью и кровью, краснофлотец, которого мы несли с Маринеско, глухо стонал, но точно был жив. Глаза закрыты, бушлат пропитался горячим и красным. Сзади пыхтел Чурзин.

Грохотали разрывы, но я даже не смотрел, где и что разлеталось. Скорее, к спасительному Пушкинскому дому, к его толстым стенам.

— Спасибо… братцы… — прохрипел спасенный нами матрос. — Что с Борькой?

Уже на крыльце, когда нам открывали изнутри, я вдруг заметил, как неестественно болтается голова второго матроса, которого нес Чурзин.

— Пашка, оставь его, — голос мой прозвучал тихо, но почему-то очень хорошо слышно. — Он умер.

— Нет, — лицо здоровенного моториста вдруг стало каким-то детским, он замотал головой. — Никак нет, товарищ командир, нет.

— Оставь… — мягко, но настойчиво повторил я. Потом заорал. — Это приказ, старший краснофлотец!

— Нет! — огромный силач Чурзин чуть не плакал.

— Ё… мать! — матерный крик Маринеско потонул в грохоте разорвавшегося снаряда.

Я повернул голову. Во все стороны разлетались доски укрытия, где стояли две лодки.

М-96 Маринеско и М-98. Моя «Малютка».