Страница 41 из 73
Одновременно с этим моряков отрядили на оборону города. В угловых комнатах Пушкинского дома нашими силами соорудили огневые точки, окна первого этажа мы закрыли мешками с песком и массивными деревянными щитами. Я говорю «мы», потому что офицерский состав не бегал от физического труда — и я, и Гладилин, и Маринеско, и другие командиры подводных лодок при каждой возможности помогали старшинам и краснофлотцам. Была у тех и своя нагрузка, помимо боевого слаживания на борту субмарины: над городом сгущалась тревога, и рядовой состав по пять дней в неделю готовился к уличным боям. С утра до вечера, так что с учетом своего, чисто подводного, дела на отдых времени не оставалось.
— Немцы совсем зажимают, — нет-нет, да и шептались по каютам. — Говорят, со дня на день могут ворваться в город. Поэтому нас и гоняют, чтобы дать последний бой…
Мои краснофлотцы не боялись об этом рассказывать, но не для того, чтобы кого-то наказали внушением, как того электрика-паникера. Нет, они шли за советом и если даже не верили, что Ленинград выстоит, то были искренне готовы стоять насмерть, отражая атаки врага.
— Ваня, не дали приказа рвать лодки? — раз в несколько дней, особенно после очередного мощного авианалета или обстрела, спрашивал меня Веремеенко.
— Нет, — я неизменно качал головой. — И не будет такого приказа. Выбрось это! Ленинград в блокаде, но врагов на наших улицах нет и не будет.
Вася кивал, вроде бы успокаивался, но потом вновь возвращался ко мне с тем же вопросом. Я понимал его: в отсеки всех наших лодок были погружены боевые зарядные отделения торпед с запальными принадлежностями. Субмарины готовили к взрывам, чтобы в случае захвата города не отдавать их гитлеровцам. Приказ этот отдал флотскому наркому Кузнецову сам Сталин, Кузнецов довел это до Трибуца, Трибуц — до комбригов, те — до комдивов, и так по нисходящей. Наших матросов вскоре по полной привлекли к городской обороне, Ленинград готовился к катастрофе.
Не смолкал по радио метроном, мерно отсчитывая 50 ударов в минуту, когда было спокойно, и учащаясь, когда возникала угроза налета или обстрела. Раньше я думал, как ленинградцы жили в таком постоянном напряжении, теперь сам осознал на опыте, что ко всему привыкаешь. То есть я и раньше об этом знал, еще по прошлой жизни, но именно в блокадном городе времен Великой Отечественной понял по-настоящему.
Так мы и жили. Обстрелы, бомбежки, изнурительные работы, тренировки, обучение. Паек у подводников был расширенный, нам строго не рекомендовали его раздавать, приказывали беречь себя. Но мы все равно отчисляли часть в детский фонд, часть — своим семьям. И не забывали о юных блокадниках, молчаливо стоявших у плавбаз в ожидании моряцкой щедрости.
А потом я как-то увидел прислонившегося к стенке «Аэгны» Мишку Никитина. Он был сам не свой, смотрел куда-то в пустоту, в красных от недосыпа глазах блестели слезы, с которыми боцман мужественно боролся.
— Ты чего, Никитин? — спросил я.
— Вот, — еле выдавил он и протянул смятый листок, аккуратно вырванный из школьной тетради в клеточку.
Я взял бумажку, аккуратно развернул и прочитал написанное старательным детским почерком:
«Дорогой краснофлотец! Прими от нас пожелание: убей фашиста, прогони его прочь с нашей земли. С Новым годом тебя! Пионеры города Ленина».
— Ты представляешь, товарищ командир? — сдавленным голосом проговорил боцман. — Им есть нечего, они маленькие… А нас подбадривают. Как будто они сильнее. Но должно быть наоборот, командир, понимаешь?
Сердце мое сжалось. Перед глазами вдруг встала картинка, как маленькие, измученные голодом дети писали нам письма, чтобы поднять наш боевой дух. Не только, кстати, ленинградские дети! С трудом почта все равно добиралась до города после того как освободили Тихвин, и «суперблокады» не получилось. Заработала и Дорога жизни.
Так мы отметили новый 1942-й, почти не притронувшись к и без того скромному праздничному столу — оставили все детям. И снова, после крохотного перерыва, учились, тренировались, участвовали в обороне и готовили лодки.
Так наступил февраль.
— Эй, командир! — я вышел из Пушкинского дома, где взял по договоренности с сотрудниками томик стихов, и меня тут же окликнул мужик в ватнике, выглядывавший из крытой полуторки ГАЗ-АА. — Где здесь «Малютки» базируются?
— А ты кто такой? — задействованный в патруле Пашка Чурзин, наш здоровенный моторист, резво подошел к дребезжащему грузовику, крепко сжимая винтовку.
— Да ты осади, моряк! — мужик вытаращил глаза и протянул Чурзину смятую бумажку с подписями и печатями. — Вот накладная, пропуск! Свой я, ребят! Чего думаете, меня бы сюда пустили?
— Дай-ка, — оказавшись возле машины, я взял у моториста документы водителя, изучил. Все вроде в порядке.
— Что привез? — уточнил я, кивнув на крытый кузов полуторки.
— Так это… — обрадовался шофер. — Кулеврины!
— Чего? — нахмурился я.
— Тьфу ты! — сплюнул мужик. — Кринолины! Для лодок ваших! Железки какие-то!
Я едва только успел вспомнить, что это как раз и есть приспособления Лепешкина для защиты от якорных мин, обрадовался, как вдруг по ушам ударил грохот разрыва. Тут же еще один, и еще. Застучала скорострельная зенитная пушка.
— Твою мать! — от души выругался водила, и его еще более грубый пассаж прервал сдвоенный взрыв. Звук доносился все ближе. Завыла сирена.
Привычно, как всегда в таких ситуациях, посмотрел в небо в поисках вражеских самолетов. Вот один: «Фокке-Вульф 189 Uhu, прозванный немцами 'Летающим глазом», а нашими — «Рамой» за своеобразную форму. Попасть по нему тяжело, зенитчики отчаянно пытались взять упреждение, но фриц за штурвалом был опытный, вовсю пользовался плюсами своего самолета.
— Давай туда! — заорал я водителю, показывая, где можно укрыть грузовик.
Тот оказался не тормозом и сразу же надавил на газ, полуторка надрывно заревела, грохотнув резким выхлопом. А снаряды уже рвались на набережной, взламывая мостовую, расшвыривая камни и комья мерзлой земли.
— Что творят, гады! — откуда-то взялся взъерошенный Маринеско.
Отвечать было некогда. Ломая невский лед, в воду проваливались новые снаряды, другие взрывались уже почти у «Аэгны».
— В укрытие! — я махнул Чурзину, побежавшему было в сторону плавбазы. — Туда! В Пушкинский дом!