Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 20 из 73

Глава 7

«Аэгна» тонко вибрировала, реагируя на взрывы, гудела на низких частотах, которые вызывали неприятные тревожные ощущения. Пока я одевался, установив как минимум собственный рекорд, к буханию и раскатам добавился новый звук.

Раздражающе высокий визг, вспарывающий нервы и буквально склоняющий к панике. Лишь только мой прежний опыт и память Беззубикова удерживали меня от бестолковых метаний. Выбегая на палубу, я уже окончательно разобрался в том, что происходит. И жутко мне стало не потому, что немцы обстреливали город, а потому, что само это уже воспринималось как повседневность.

Моросил противный ноябрьский дождь со снегом, Ленинград лежал во тьме, соблюдая светомаскировку, и только багровые пятна пожаров сияли инфернальными маяками. Да еще вдалеке шарили по низким тучам прожекторы зенитных расчетов, выискивая вражеские самолеты. Глаза быстро приноровились к темноте, и на набережной я заметил бойцов охранения, которые привычно заняли позиции в укрытиях. Не лезут на рожон, но и не зарываются носом в землю. Проза войны, обыденность.

— Товарищ капитан-лейтенант, вам лучше вернуться, — рядом оказался рослый краснофлотец с винтовкой. — От нас далеко, но мало ли.

— Ничего, — отозвался я. — Эти пожары лишь укрепляют мою уверенность, что к противнику никакой пощады быть не должно. Целенаправленно бомбить город, который еще и в осаде…

— Зверем надо быть, — краснофлотец сплюнул.

— Да нет, — я покачал головой. — Сравнивать фашистов с животными — незаслуженно обижать последних. Только человек издевается над себе подобными. А что это, кстати, за визг?

Окрестности вновь наполнились высоким завывающим звуком, то и дело переходящим в свист.

— Железки кидают, — матрос ответил вроде бы ровно, без лишних эмоций, но в голосе явственно раздавались боль и желание растоптать гадину. — А те, когда падают, воют. Бывает, даже на плач похоже. Аж на душе кошки скребут. А каково гражданским?

— Давят на психику, — я сжал зубы так, что заскрежетало. — Сволочи.

— Детей же, — матрос покачал головой, и на этот раз его голос дрогнул, — детей же из Ленинграда эвакуировать всех не успели… Они-то что чувствуют!

Каждый день, подумалось мне. Каждую ночь. Обстреливают, бомбят, изматывают без конца нервы. И кто-то еще в моем будущем потом станет говорить, что блокады никакой не было! Что, может, нужно было сдать Ленинград! Гады они, еще похуже самих фашистов!

— Ничего, — повторил я и сжал незнакомого матроса за плечо. — Мы их всех отправим обратно в пекло, где им самое место. Заставим прочувствовать каждую слезинку советского ребенка.

Посмотрел на низкое небо, озаряемое багровыми вспышками. Запомнил картинку, впечатал в сознание жуткий визг летящих сверху железок. Теперь буду вспоминать всякий раз, как увижу в перископ немца.

В штабе бригады царила типичная картина. Беготня, топот, разрываемые телефоны и взмыленный оперативный дежурный, от которого все постоянно чего-то хотели, и ему приходилось одновременно писать, отвечать на звонки и передавать распоряжения, моментально находя нужных людей.

— У себя, — я еще рта раскрыть не успел, как он тут же понял, к кому я, и отправил по нужному адресу.

О том, что меня вызывает к себе комбриг, я узнал за завтраком на «Аэгне». Прибежал шустрый малый, безошибочно выделил меня среди подводников и передал требование Трипольского.

— Товарищ капитан второго ранга, капитан-лейтенант Беззубиков по вашему приказу прибыл! Разрешите войти?

— Заходи, — как-то по-человечески отозвался Трипольский, оторвав на мгновение взгляд от кипы разложенных на столе бумаг. — Садись.

Я расположился на хлипком стуле, вспоминая, что знал о командире объединенной бригады. Несмотря на кажущуюся строгость, он слыл человеком душевным и учил подводников принимать решения на холодную голову, взвесив все за и против.

— Катков мне рассказывал, ты вчера на политзанятиях отличился, — комбриг смотрел уже только на меня, внимательно изучая мою реакцию.

— Да ничего вроде особенного не сказал, — отозвался я. — Как есть, так и выложил. То, что думал.

— Это хорошо, что как есть. Смотрю, нагоняй тебе на пользу пошел, Ваня, ты уж не обессудь — я тоже как есть говорю.

Уже интересно, подумал я, но вслух ничего не ответил.

— И раз из похода ты вернулся не только целым, но еще и с ценными разведданными, — продолжил комбриг, — используем это дело по горячим следам. 19 ноября от Гогланда к Ханко пойдет новый эвакуационный конвой. Не последний, будут и другие. Времени мало, и промедление может стоить еще больших жертв.

— Какова моя задача? — я напрягся.

— Верно мыслишь, — одобрительно усмехнулся комбриг. — Твоей задачей будет дозор в заданном квадрате. Выйти нужно будет заранее, до выхода конвоя. Помню, ты высказывал предложение сопровождать?

— Так точно!

— Этот вариант отклонен, принято решение о дозоре и дополнительном сборе разведданных. Сам хорошо знаешь, что лодки сейчас становятся на зимнюю стоянку, многие в ремонте, какие-то готовились к переходу на Каспий…

Он замолчал, а я сразу же вспомнил Эпштейна, Гладилина с Руссиным, других подводников, у кого лодки в ремонте. Понимаю моряков — и в море не выйти, и на берег не списывают, чтобы дать возможность сражаться с фашистами на суше. В моей ведь истории этот ноябрьский поход был едва ли не последним перед зимовкой. Но там лодка Беззубикова погибла, фактически не завершив задание, а я выжил, принес новые сведения и вернулся чуть ли не на следующий день. И командование уцепилось за такую возможность.

Казалось бы, ерунда — всего одна «лишняя» лодка. Что она может сделать? А на самом-то деле много чего! Навести напоследок шороху на финский шюцкор, военизированных антикоммунистов, заметить передвижение транспортов и даже пресечь активность вражеского подводного флота. Одному немцу я уже нервы пощекотал, с удовольствием повторю.

— Вижу, задумался? — снова усмехнулся комбриг.

— Никак нет, — отрапортовал я. — К выполнению боевой задачи готов.

— Да я вижу, Беззубиков, что ты рвешься в бой, — посерьезнел Трипольский. — Отомстить хочешь наверняка за гибель товарищей. Оградить новый конвой от судьбы предыдущего — хочешь ведь?

Он пристально посмотрел на меня, как будто пытаясь прочесть мысли.

— Конечно, хочу, товарищ комбриг, но…

Трипольский жестом заставил меня замолчать.