Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 78 из 155

Глава двадцать третья: Юля

Я чувствую себя испорченной, потому что после того, как мы с Андреем разъехались, квартира постепенно снова начала превращаться в место, где мне нравится быть.

Пошла уже третья неделя, как я живу одна, и ощущение свободы, наконец-то, вернулось в мою жизнь. Легкие снова свободно дышат и каждый вдох больше не ощущается, как будто я пытаюсь надуть порванный воздушный шар. Мне все время хочется еще больше — потому что дозировать эту странную свободу категорически не получается. Я вернулась к привычке ходить по квартире в одной майке, снова сплю голой, иногда — встаю посреди ночи и сижу на кухне, подогнув ногу как цапля, просто разглядывая в окно ночной город.

Мне больше не нужно натягивать улыбку по утрам. Не нужно контролировать выражение лица, когда мимо проходит Андрей. Не нужно судорожно придумывать ответы на бесконечные, заботливые «Как ты себя чувствуешь, Юль?». Никто не заглядывает мне в рот, считая съеденные ложки супа, не пытается укрыть мои плечи пледом. Я могу просто ложиться на пол и часами смотреть в потолок.

Я могу позволить себе роскошь быть сломанной.

Могу быть пустой.

С каждым днем, что мы с мужем проводим врозь, я заново учусь чувствовать жизнь.

И это, наравне с облегчением, наполняет мою кровь ядовитой отравой стыда.

В прошлый раз, когда мы с Андреем разъехались — тоже по моей инициативе — я несколько дней ревела в подушку. Возвращалась с работы, где упахивалась до невозможности стоять на ногах, а стоило переступить порог квартиры — просто забивалась в угол и выла, потому что пустота без него ощущалась невыносимой, лишенной кислорода и жизни. И со временем стало только хуже. Как бы я не убеждала себя, что не все любящие друг друга люди способны пройти по жизни рука об руку, без Андрея мне было физически плохо. Он ощущался везде — каждый шорох заставлял сердце болезненно сжиматься. Даже кровать пахла им, хотя я практически каждый день меняла белье и с упрямством человека с ОКР, таскала его в химчистку, надеясь вытравить запах мужа. Только в тот день, когда мы подали заявление о разводе, поняла, что этот запах не на простынях и наволочках, а в моей голове. И оттуда его не уберет никакой клининг.

Сейчас… все иначе.

Настолько по-другому, что я иногда ловлю себя на мысли, что хочется побрить голову налысо или изуродовать себя какой-то косметологией, чтобы хоть как-то облегчить чувство стыда за чувство освобождения.

Возможно, мне было бы легче, если бы муж закатил скандал — орал, размахивал руками с упреками, дал бы повод увидеть в нем простого смертного мужчину, а не великолепного Андрея Татаринова. Но он сделал все красиво — молча собрал вещи, ничего не разбив на продаете, и даже не заикнулся о том, что если меня что-то не устраивает — почему тогда выезжать должен он, а не я?

Сейчас наше общение свелось к редким техническим сообщениям в мессенджере.

Он пишет, что заплатил за коммуналку (для меня это всегда было нерешаемой задачей уровня теоремы Ферма). Я вежливо благодарю. Он снова пишет, что хотел бы забрать кое-какие вещи, но не хочет меня беспокоить, и мы уточняем наши графики. Я прихожу домой, вижу его полки в гардеробной почти полностью пустыми — и мне все равно.

Мы не поднимаем никаких личных тем, не инициируем задушевные разговоры.

Он не караулит меня под офисом, я не задаю вопросов, как он устроился.

Мы держим дистанцию, как саперы на минном поле. Я не знаю, где он живет — снял квартиру, номер в гостинице или ночует в офисе. И, честно говоря, запрещаю себе об этом думать. Мой мозг просто блокирует любые мысли об Андрее, потому что стоит дать слабину — и я ни за что не выберусь из-под лавины вины.

Я сосредотачиваюсь на том, что заново учусь осознавать себя.

Медленно, как люди учатся ходить на протезах, преодолевая сопротивление и страх собственного тела.

В первых числах июня уже цветут липы. Воздух становится липким и сладким, и каждое утро я пью его с жадностью, как после тяжелого затяжного похмелья, потому что снова начала бегать по утрам. Чтобы все успевать, приходиться вставать в пять, а чтобы перезагружаться без потерь функциональности — в двадцать один ноль-ноль у меня отбой в обнимку с подушкой. Хотя иногда филоню и читаю. Сейчас — поглощаю книги одну за другой, глотаю разные милые «гринфлажные» истории, в которых нет «стекла». Странно, но в двадцать лет я воротила от них нос, предпочитая «тяжелую артиллерию» английской классики и разные драмы о том, где в конце обычно все либо умирают, либо читают потерянные письма. А в тридцать вдруг начала кайфовать от вайба обнимашек без надрыва.

С меня словно потихоньку слезает кожа, но ощущается это так, будто под ней будет не просто новая раскраска, а какое-то другое существо. Я не тороплюсь, позволяю трансформации пройти плавно, потому что в глубине души трусливо боюсь увидеть в зеркале нежизнеспособную безобразную химеру.

Сегодня в моем расписании йога. Раньше я занималась в модном центре здоровья, а сейчас сменила его на маленькую уютную студию, в которую приходится ехать с запасом в тридцать минут. Зато там ощущается безопасность и не пахнет слишком сложными для моего восприятия «Кирке» и «Баккарой». Только чистыми полотенцами и чем-то синтетическим от резиновых ковриков. Здесь не знают про мой бэкграунд и не смотрят с жалостью, от которой хочется чесаться.

— Юль! Привет! — Тишину раздевалки нарушает звонкий голос.

Я оборачиваюсь и невольно улыбаюсь.

Оля.

За последние месяцы она изменилась до неузнаваемости.

Если бы я писала истории про «Сделай себя сам», то Оля была бы идеальной кандидаткой на роль одной из героинь. Куда-то делась вечно заикающаяся пухлая учительница с глазами, в которых читался страх сказать слово с неправильным ударением. Из нее «вылупилась» уже почти идеально постройневшая стрекоза с модной стрижкой, стильными образами и блеском в глазах, который невозможно симулировать. Подмечаю и другие детали: загар, явно не из солярия, маленькое багровое пятнышко на ключице, слишком похожее на след от страстного поцелуя, чем на синяк.

— Тебе очень идет этот топ, — говорю я, с опозданием соображая, что так увлеклась поиском новых «доказательств» их с Малининым «все отлично», что упустила момент, когда взгляд стал неприлично пристальным.