Страница 76 из 155
— Юль... — Слова, которые я толком не успел придумать, костью становятся поперек горла. — Что мне сделать, Юла? Скажи — я сделаю.
Она до отказа засовывает руки в рукава, отчаянно, до красноты трет глаза, но те снова влажнеют от слез.
Смотрит на меня.
Потом — за меня, как будто пытается осознать, где находится.
А потом — просто сквозь, немного щурясь, как будто я — кусок мутного, мешающего ей видеть нормальную жизнь, стекла.
— Я не знаю, что еще мне сказать и сделать... — Все-таки справляется со слезами. — Что мне нужно сказать, чтобы ты меня бросил, Андрей?
— Что...? — Ее признание замораживает воздух в легких. Замораживает меня целиком.
— Я не могу сама, понимаешь?! — И снова плачет — еще сильнее и отчаяннее, чем раньше. — У меня — не получается. Я не могу собрать чертовы вещи, потому что все валится из рук! Я... не знаю, как мне сделать, чтобы жизнь со мной стала для тебя невыносимой, потому что не хочу делать тебе больно. Снова! Почему ты не можешь просто... разозлиться или возненавидеть меня? Послать и уйти?! Тебе можно, Андрей! Я... даже слова...
— Замолчи, блядь!
Я не планировал орать, я хотел просто перекрыть поток чуши из ее рта.
Но я тоже не железный.
И моего терпения действительно осталось только на донышке — и ее признание осушило даже этот наперсток.
— Что ты несешь?! — Я с силой пихаю руки в карманы брюк, вдавливаю пятки в пол, чтобы не подходить к ней, не вламываться в ее пространство, пока не успокоится. — У нас кризис, Юлька, я прекрасно пониманию. Тебе нужно время — ок, я жду. Но... сколько мне еще ждать? Полгода прошло, Юль! Ты не хочешь пойти к специалисту — ни сама, ни со мной. Не подпускаешь к себе, не разговариваешь со мной, а когда я пытаюсь просто к тебе приблизиться — смотришь на меня, как на насильника. Я пытаюсь сам, Юль, но у меня нихрена не получается тянуть эту лодку вперед, когда ты каждый долбаный день подкладываешь в нее новые камни!
— Не тяни! — выкрикивает она. — Разве ты не видишь, что у нас не получается?!
— Если ты про детей — похуй, можно и без детей. Не принципиально. Заведем собаку. Двух, трех. Кота.
— Ты уверен, что скажешь то же самое через год? Уверен, что через три, когда все твои приятели начнут хвастаться, как их сыновья играют в футбол и выигрывают соревнования по плаванию, не будешь жалеть о том, что принял слишком поспешное решение?
— Мне тридцать пять, Юль. У всех моих братьев и сестер есть дети. Почти у всех друзей — тоже. Поверь, меня нихуя не дергает отсутствие повода обсуждать чьи-то горшки и подгузники. Я никогда не говорил, что собираюсь прославить свой род и что моя фамилия дохрена много значит — если что, у Тимура двое пацанов, так что род Татариновых в лету на канет.
Я абсолютно не кривлю душой.
Не всем дано быть родителями — да и не похуй ли? Женщина мужчине нужна не для «рожалки». Я в принципе смутно представляю, что в голове у тех мужиков, которые меняют любовь на матку. Ты, блядь, что — Ротшильд, что тебе обязательно нужен наследник империи?
— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — упрямится Юля.
— А твоя боль не дает тебе право думать, что ты лучше меня знаешь, про что я имею понятие, а про что — нет.
Юля поджимает губы, медленно и с шумом вдыхает через нос. Воротник ее странного мешковатого свитера, поднимается почти к самым ушам, закрывая половину лица. И на место уже не возвращается, лишая меня возможности видеть даже те крошечные искры эмоций, которые она сегодня, наконец, себе позволяет.
Жаль, что со знаком «минус».
— Пионы ничего не исправят, Андрей, — ее голос снова застывает.
Да блядь…!
— Нам лучше пожить отдельно… хотя бы какое-то время.
— Нет! — Я вскидываю руки, и чтобы не пугать ее резкими эмоциональными жестами — тут же вталкиваю пальцы в свои волосы на затылке. Сжимаю в замок, пытаясь отдышаться — но нихрена не получается. — Нет, блядь, Юль. Никакой этой херни снова.
— Я задыхаюсь с тобой, разве ты не видишь?
Вакуум, который образуется в моей голове после ее признания настолько плотный, что все прочие аргументы просто моментально в нем тонут.
Что я собирался сказать? Что не умею без нее жить? Что даже учиться этому не хочу?
Что у меня сердце — в месиво, потому что я не знаю, как ей помочь, но готов ради этого хоть в огонь, хоть на плаху?
На задворках бьется шальная мысль, что Юла говорит все это не серьезно, просто... хочет чуть больше доказательств того, что я действительно готов ради нее на все. Что в нашем браке главное — мы, а все остальное — очень второстепенно.
Но одного взгляда на ее лицо достаточно, чтобы скончалась последняя надежда.
Вот я, блядь, фантазер, а?
Моя любимая жена сейчас похожа на измученную клеткой тягостного брака пленницу.
Смотрит и умоляет, чтобы отпустил ее на свободу, не мучил, не душил любовью.
Руки опускаются — и фигурально, и буквально. Ощущаются тяжелыми и бесполезными.
А весь азарт, с которыми только что пытался растопить ее лед — вдруг тоже замерзает. Превращается в пустоту без злости и без желания. В серое тупое «ничто».
— Ты меня хоть немного до сих пор любишь, Юла? — Не понимаю, но чувствую, что губы при этом улыбаются. — Честно только скажи. Мне за что, блядь, цепляться, а?
Она медленно пожимает плечами.
Смотрит на цветы на полу, перекладывает их на стол — и тут же снова забывает.
— Я правда не знаю, Андрей. У меня просто... дыра в груди. Там ничего нет. Вообще, совсем ничего.
— Как сказать «иди ты нахер со своей любовью» — и не обидеть», — иронизирую.
— Я думаю, если мы поживем раздельно, то... ты сам все поймешь.
— Мы уже пробовали разъезжаться и это не сработало, Юль.
— Может, плохо старались? — Она тоже иронизирует и слегка вздергивает подбородок.
— Предлагаешь постараться лучше?
— Думаю, на этот раз у нас точно получится.
Блядь, да какого же...
— Хорошо, давай стараться лучше! — Я разворачиваюсь к лестнице, поднимаюсь, хоть ноги слушаются плохо.
Действую, как робот — сумка, шмотки на первое время, бритва, ноутбук. Все.
Минут десять, за которые успеваю сдохнуть и воскреснуть, и снова — в ад.
Персональный, увешанный транспарантами с цитатами Юлии Татариновой:
«Надо постараться лучше, говно ты ебаное, мне нахуй ненужное!»
Когда спускаюсь, Юля стоит ровно на том же месте и кажется, даже в той же позе.
Внутри все равно ворочается недобитый оптимизм, заставляющий замедлить шаг, когда до порога остается всего пара метров. Вдруг остановит?