Страница 48 из 155
Глава четырнадцатая: Андрей
— Физически восстановление идет по плану, Андрей Викторович. Гемоглобин поднимем, курс антибиотиков завершен. Но... — Доктор Левин, завотделением гинекологии, делает паузу, медленно снимая очки. — Я должен быть с вами предельно откровенен. Психологическое состояние Юлии Александровны вызывает у меня серьезные опасения.
Я сижу в его кабинете, утопая в глубоком кожаном кресле. Наверное, оно должно быть суперудобным, но ощущается, как пыточная установка с функцией неконтролируемого обогрева и охлаждения. Мне все время хочется ерзать, кажется, что меня то поджаривают, то пытаются заморозить. И как будто сквозь обивку в бедра врезаются острые шипы.
Хочется открыть настежь окна, потому что даже воздух здесь как будто пропитан тяжелым концентратом неизбежности.
Я вспоминаю лицо моей Юльки «до» — и то, каким оно было полчаса назад, когда зашел к ней в палату, чтобы передать вещи на выписку. Она и раньше хорошо маскировала все, что считала проявлением слабости, но за годы жизни под одной крышей мне удалось войти в «кург доверия», даже пару раз увидев, как она плачет и позволяет себе психануть, когда что-то не получается. Но сейчас это что-то совершенно другое. Как будто она из Герды превратилась в Снежную королеву. Только как ее расколдовать — я не знаю, блядь, потому что никакие мои попытки растопить ее ледяное сердце не работают.
Они даже как будто не царапают ледяную броню, сковавшую ее сердце.
— Она… — Взгляд доктора заставляет «отмереть», попытаться осознать его слова и соотнести их со своими собственными ощущениями. — Жена даже не хочет со мной поговорить на эту тему.
А если точнее — за время после аварии, она произнесла едва ли больше двух десятков слов. Это я с ней все время разговариваю, хотя ощущение, что просто сам с собой.
Но я все понимаю.
Я сам в таком же аду, просто держу себя за яйца и не даю слабину, потому что кто-то должен держать на плаву наш «Титаник».
— Реактивная депрессия может проявляться по-разному, — продолжает доктор. — Кто-то кричит, кто-то бьется в истерике. ТО, что происходит с Юлией — это тоже защитный механизм психики: выключить эмоции, чтобы не сгореть от боли. В короткой перспективе кому-то это помогает не перегореть от деструктивных эмоций, но вы должны понимать, что в таком состоянии ее нельзя оставлять надолго. Я рекомендую вам обратится к специалисту — он как раз работает с такими случаями.
Левин что-то чиркает на маленьком бумажном квадратике, и даже легкий скрип шариковой ручки скальпелем режет мой слух.
— Что по поводу... будущего? — Этот вопрос комом застревает у меня в глотке. Чувствую себя последним мудаком — моя жена только что потеряла ребенка, во второй, мать его, раз, а я спрашиваю о «будущем». Но так устроена моя голова — чем больше и четче я понимаю действительность, тем крепче стою на ногах. — Мы сможем... снова?
Доктор вздыхает. Считываю в его взгляде ту самую профессиональную жалость, которую за все время пребывания Юльки в больнице, успел возненавидеть всей душой.
— Травма была серьезной, Андрей Викторович, вы должны это понимать. Экстренная операция, большая потеря крови. Плюс возраст, анамнез с предыдущей потерей...
Какой, нахуй, возраст?! Моей Юльке тридцать один в январе, она молодая, она… такая…!
Но я молчу, потому что нихрена не эксперт в таких вещах. Я знаю все о трендах современной тяжелой строительной техники, понимаю разницу между «немцами» и «китайцами», могу по описанию фронта работ предложить лучший вариант из «автопарка» моей фирмы, но я ничерта не знаю о том, что происходит с женским телом после того, как на семнадцатой неделе беременности внутри него умирает маленький ребенок.
Я даже не в состоянии понять, что чувствует Юля, не говоря уже о том, чтобы оценить последствия ядерного взрыва, который пережило ее тело.
Во второй, блядь, раз.
— Я не скажу «нет», Андрей Викторович. Медицина творит чудеса. — Левин поправляет очки и я прям вижу, как он старательно подбирает и взвешивает каждое слово. — Но в ближайшие год-полтора об этом не может быть и речи. Потратьте это время на помощь и поддержку своей жены. Этот период для многих пар бывает очень… трудным.
Из кабинета выхожу, едва не задевая плечом дверной косяк. В коридоре частной клиники, куда я почти сразу перевез Юлю из государственной, куда ее привезли по «скорой», тихо и светло. Белые стены и полы разбавляют «островки» кожаной мебели и зеленые уголки. Здесь все как будто создано для ощущения комфорта и покоя, но я чувствую только край бездны, в которую уже проваливаюсь носками.
Десять дней после аварии слились в одну серую полосу, ощущающуюся гоночной трассой, на которой нас с Юлькой несет хер пойми куда, но я как будто все время не вписываюсь в нужный поворот. Потому что не понимаю, какие здесь правила дорожного движения — те, что знаю я, не работают. А она не подсказывает. Она просто молчит.
Я смутно помню, как узнал о случившемся. Был звонок. Казенный мужской голос, какие-то слова, вопросы, на которые отвечал уже на ходу.
Помню, как в виски стреляло пульсом: «Только бы с ней все было в порядке…»
Как по дороге договаривался с Богом, чувствуя себя последней тварью, когда в башке проскользнуло: «Забирай что хочешь — только ее мне оставь!»
Помню Дана, перепачканного ее кровью так, словно размазало их обоих.
И как во мне вспыхнула бешеная тупая ярость, что он был там раньше меня — тоже помню. Как меня с души воротило, стоило просто подумать, что пока я сидел на совещании, решая какие-то повседневные рабочие вопросы — он вытащил Юльку из ада. Эта мысль до сих пор грызет меня, как голодный пес.
Первые сутки Дан не уходил из больницы. И… мы не разговаривали.
Просто сидели в разных углах коридора, обмениваясь тяжелыми злыми взглядами. Он не извинялся за свои слова в раздевалке. Я не просил прощения за свои обвинения. Нам обоим было на это плевать. Мы оба ждали, когда из операционной выйдет врач.
А потом я просто попросил его пойти нахуй — без купюр, без скидки на «мы же почти как братья». В ответ Дан втащил мне так, что вылетевшая через пару минут медсестра бросилась за льдом, а потом даже предложила сделать рентген, чтобы избежать возможных травм челюсти. Я отказался от рентгена, Дан отказался идти туда, куда я его послал.