Страница 44 из 155
— Да господи ты боже мой, — вот теперь по-настоящему немного злюсь. — Я беременная, а не смертельно больная! Все в порядке, женское тело специально сконструировано таким образом, чтобы выносить в себе ребенка, а потом еще его и родить. С машиной я точно справлюсь, Малинин.
Он щурится, но кивает — а что еще остается?
Но дверцу все равно придерживает.
— Я завтра в Монте-Карло лечу, на день, туда и назад. Хочу посмотреть одну «старушку». Полетишь со мной?
Что-то очень «не очень», да, Малинин, раз ты так лихо забил на буйки?
— А у мужа меня отпросишь? — иронизирую.
— А мы ему… — слегка подается вперед, переходит на шепот, когда почти нос к носу — … не-ска-жем…
Мое тело сейчас работает лучше головы, потому что свою, толкающую его в грудь ладонь, вижу раньше, чем осознаю само действие.
— Удачи со «старушкой», Малинин, — добавляю к действию абсолютно лишенный тепла и игривости тон.
Мы не делаем ничего такого, чего не делали раньше — немного шуток на грани фола, немного острых разговоров и много доверительных, но в последние месяцы все это почему-то ощущается очень неправильным. Может быть, дело не в нем, а во мне? Скорее всего, это просто плод моего воображения — ну а как это можно объяснить научно? — но вместе с ребенком Андрея во мне как будто появилась слишком громкая и слишком въедливая сигнализация. И теперь она не подпускает никого, кроме хозяина. Чутко реагирует не то что на посторонних — даже на своих. Не только на голоса и прикосновения, но даже на запах и случайный контакт.
— Ю, если вдруг ты не поняла… — упирается Дан, впервые за шесть лет игнорируя мое сопротивление. Это страшно нервирует. — Я серьезно. Полетели. Не хочу оставлять тебя здесь одну.
А по какой причине ты, конечно же, не скажешь?
— Не прощу себе, если из-за моих гормональных заскоков ты пропустишь эксклюзивную машину, Дан. Все, отпусти. Ну правда. Тебя слишком много.
Обычно, когда начинаю откровенно грубить, Малинин фыркает и отступает, а сейчас просто смотрит — как цыган на лошадь, ей-богу. Мы столько лет дружим, что такие вещи не нужно осознавать — они понимаются подсознанием. Их не провоцируешь, потому что возникают как продолжение логической цепочки действий: он шутит — я отвечаю, он перегибает палку — я напоминаю о правилах, он ехидничает — я фыркаю. Разлетаемся — и через пару дней уже как ни в чем не бывало о чем-то трещим в переписке.
Но сегодня все к черту совсем не так!
Это из-за моих психов? Из-за беременности? Из-за усталости или из-за того, что я злюсь на Андрея за белый комод?
Или почему?!
— Убери. Руку. Малинин. — У меня начинают сдавать нервы. Из двух зол приходится выбирать меньшее — либо я разревусь ему в жилетку, либо жестко «дам по рукам». Я выбираю второе, потому что плакать на людях — это фу, а рыдать при Малинине — это дно.
Он нехотя, но все же отодвигается.
Сам аккуратно захлопывает дверь — мне кажется, с тачками он априори нежнее, чем с женщинами.
Читаю по губам: «Пиши мне в любое время».
Не планирую ничего такого, но все равно согласно киваю.
На первом же светофоре понимаю, что чертово упрямство было излишним и нужно было соглашаться на предложение Дана меня подвезти. Рулить действительно трудно — мысли рассеянные, и чтобы следить за знаками и дорожным движением, приходится собирать себя по кускам, но ощущение, как будто нахожусь в замедленной съемке, становится все гуще. Огни начавшего покрываться вечерним туманом города превращаются в длинные разноцветные полосы, в салоне стоит та самая идеальная тишина, за которую я так люблю эту машину. Но сегодня она работает против меня, потому что в этой тишине даже собственные мысли звучат так громко, словно их зачитывают в рупор с главной площади.
Хочется схватить телефон, набрать Малинина и правдами и неправдами, но вытрясти из него признание. Заставить сказать, почему вдруг он «не хочет оставлять меня одну».
Я перестраиваюсь в левый ряд, готовясь к повороту. Руки на руле ощущаются чужими и безобразно опухшими — кольцо с маленьким изумрудом (бабушкино наследство), которое я не снимаю с восемнадцати лет, врезается в кожу.
Это естественная реакция организма, Ю, Елена Викторина тебя предупреждала.
А все остальное — просто усталость, просто очень красивый, но почему-то похожий на оружие массового поражения моих нервных клеток, белый комод, и немного проблем с работой у Андрея. Вместе вроде бы ужас и кошмар, а если присмотреться — мы переживали и худшие времена.
На перекрестке загорается желтый. Я должна притормозить, но нога на педали чуть медлит. В голове всплывает лицо Андрея, когда он выходил из душа — это выражение изматывающей работы вместо страсти.
Почему все ощущается как-то неправильно? Мы же Татариновы, а не Титаниковны, и нас не так просто…
Черный тяжелый внедорожник, вылетающий справа, я замечаю слишком поздно.
Он несется со второстепенной на какой-то запредельной скорости.
Время не то чтобы замирает — оно становится вязким, мутным и прозрачным, как испортившийся мед. В нем мне почему-то легко разглядывать детали — свет фар, мажущий по моему идеально чистому лобовому стеклу, водителя внедорожника, вскидывающего руки в бесполезном жесте и то, как моя маленькая умная «Тесла» пытается что-то вычислить, пища всеми датчиками сразу.
А вот удар через мгновение, наоборот, становится слишком резким, как будто в мою реальность влетает не автомобиль, а метеорит.
Он не звучит оглушительным взрывом, как в кино. Это скорее сухой, костоломный хруст сминаемого металла и пластика.
Меня швыряет в сторону, ремень безопасности впивается в плечо и живот с такой силой, что из легких выбивает весь воздух. Ослепительно-белая подушка безопасности выстреливает в лицо, наполняя салон едким запахом пороха и талька.
И только потом наступает тишина.
Абсолютная.
Я сижу, уткнувшись лицом в мягкую ткань подушки, и почему-то совсем не чувствую боли. Только странное онемение во всем теле. Пытаюсь осознать — может, я умерла, и поэтому из меня не хлещет кровь и не вылетают мозги?
Где-то снаружи слышны крики, скрежет металла по асфальту и чьи-то бегущие шаги.
Я пытаюсь вздохнуть, но в груди все горит.
Моя первая мысль — не о машине, не о себе.
Ребенок.
Господи… нет…
Я не чувствую пальцев, не чувствую даже рук, но кое-как все-таки перекладываю ладонь на живот. Хочу убедиться, что все хорошо. Успокоить его там, во мне.