Страница 147 из 155
Глава тридцать девятая: Андрей
Тяжелая, мутная тишина, в которой я плаваю, кажется, бесконечность времени, медленно рассеивается.
Я с трудом размыкаю веки, и первым делом упираюсь взглядом в бежевый стерильно-чистый потолок с длинными матовыми светильниками. Во рту — сухо как в пустыне, язык еле ворочается, а губы словно запечатаны сухой коркой. Ниже пояса тела почти не чувствую: спинальная анестезия все еще держит ноги в плотном ватном неведении, превратив их в две чужие деревянные колоды. Только где-то в глубине правой голени, пробиваясь сквозь наркозный туман, настойчиво и глухо пульсирует тупая, тяжелая боль.
Правая нога в плотном гипсе подвешена на специальном травматологическом блоке.
Забавная конструкция. Никогда не думал, что впервые свои конечности буду выставлять на показ в лучшей клинике Берлина.
Я делаю глубокий вдох, прочищая легкие — а заодно и голову — и слегка поворачиваю голову на подушке.
В глубоком кожаном кресле у окна, развалившись и вытянув ноги, сидит Дан.
Мой лучший друг (бывший или как-то иначе?) и почти брат выглядит взъерошенным и уставшим. На нем слегка помятая серая футболка с надписью на английском, которая сообщает, что он женат, джинсы и кислотно-зеленые кроссовки. Через спинку кресла перевешан кожаная куртка. Он смотрит в окно и задумчиво крутит в руках пластиковый стаканчик с кофе из автомата. На его безымянном пальце точно такое же матовое черненое кольцо как и у Юлы.
Я на несколько секунд подвисаю, привыкая к этой картинке. Я терпеть не могу больницы и болеть, а в «Шарите», несмотря на высокий стандарт качества, все равно стоит типовой для всех клиник запах антисептика. Юла принесла с собой запах своих духов — легкий, с намеком на «послевкусие» выглаженного очень горячим утюгом белья, а Дан — запах дождя. Но не берлинского, идущего за окном, а как будто из дома.
Может быть, он реально недавно прилетел?
Малинин наконец почувствовал мой взгляд, поворачивает голову.
Мы смотрим друг на друга и какое-то время молчим. «Разговариваем» глазами, как два мужика, которые прошли через общий ад, деля одну жизнь, одну женщину и двадцать пять лет прошлого.
— Ожил, гонщик? — с намеком на веселье, выдыхает Дан. Чуть криповато ухмыляется, но в глазах вспыхивает отчетливое глубокое облегчение. — Я думал, ты решил здесь застрять до весны. Немецкие медсестры слишком хорошо за тобой ухаживают?
— Иди ты нахер, Малинин, — из-за остатков обезбола и сухих голосовых связок, с трудом узнаю собственный голос. Сейчас звуки, вырывающие из моего рта, сильно похожи на скрежет ржавых дверных петель. Пытаюсь сглотнуть, но в горле совсем нет слюны. — Дай... воды.
Малинин тут же поднимается с кресла, двигается быстро и уверено, протягивая мне стакан, в который даже заботливо вставил трубочку. Еще и затылок мне придерживает, потому что башка реально как будто весит тонну. Ждет, пока напьюсь и помогает уложить голову обратно на подушку. Влага во рту мгновенно возвращает способность нормально соображать.
— Врач уже был? — провожу языком по губам, смачивая их, чтобы избавиться от противной липкости. — Когда меня выпустят?
— Точно не сегодня, — Дан снова разваливается в кресле. — Врач был, сказал, операция прошла идеально. Кость собрали, спицы поставили, через пару дней заставишь немецкий персонал плясать под свою диктовку.
Пару дней?
Да за что, блядь...
Мысли постепенно раскладываются по полочкам.
Мы с Джи-Джи еле нашли окно, в котором у нас совпали графики, я прилетел в Берлин — и оказалось, что мы разминулись в аэропорту буквально на час, потому что ее срочно вызвали в Мюнхен на однодневную конференцию для машиностроительного холдинга, где она должна будет переводить с английского, французского и даже с китайского. Контракт горел, деньги предложили просто чумовые — отказываться было бы глупо. Мы созвонились примерно через пару часов и я минут тридцать успокаивал ее по телефону: нет, домой я не улечу, да, я ее дождусь и просто погуляю по Берлину, пока она будет рушить языковые барьеры на благо немецкого машиностроения.
Погулял, блядь, на свою голову.
Ей-богу, лучше бы заказал еду в номер и тупо выспался.
Еще и натупил жутко, когда она прислала короткое сообщение с фото своих ног в коротком платье и с краем резинки от чулок, с припиской, что ей категорически не хватает там ощущения моей руки, и что спит и видит, как я снова зажму ее к стене и потрахаю стоя — ей это очень нравится, говорит, что просто улетает от того, какой я большой. Пришлось покаяться, что ебля стоя отменяется, и в ответ на фото ее ног прислать свою — в шине. Вот спрашивается, нахера сказал? Единственное объяснение — на тот момент мне уже сделали пару уколов и, возможно, какой-то из них превратил мои мозги в кисель. Она, естественно, оборвала мне телефон, пообещав прилететь ближайшим же рейсом, как только освободится.
Я перевожу взгляд на Дана.
Хочу спросить, где Юла, но он заговаривает первый:
— Я ее в гостиницу отправил — пусть выспится. Она со своими швейцарцами сейчас зашивается. Так что, — он делает глоток остывшего кофе и морщится, — нянчить тебя буду я. Порнуху привезти?
— Иди нахуй, — еще раз его посылаю. Беззлобно.
В голове снова вспыхивает образ Юльки и отголоски нашего разговора перед тем, как меня забрали в операционную. Даже сейчас, когда наркоз «сожрал» ощущение как минимум половины собственного тела, я до сих пор отчетливо чувствую ее прохладные пальцы в своей ладони. И ровно бьющийся пульс возле самого запястья.
Я иногда представлял, как мы встретимся. Не пытался ничего такого подстроить, просто... время от времени в голову закрадывалась вольная фантазия на тему. И каждый раз, даже воображаемая встреча обжигала мои кишки токсичным ядом ревности.
Но когда она, реальная, оказалась там, где я меньше всего ожидал ее увидеть — оказалось, что в душе штиль. Грустный, болючий, но штиль.
— Поздравляю, Малинин. — Слабо, но почти искренне улыбаюсь. — С женитьбой. И с... ну, ты понял.
Не хочу говорить не потому что болит — болит, конечно — а как-то, черт его знает... боюсь, чтобы с Юлой снова чего-то не случилось. Хотя, где-то за ухом зудит, что теперь с ней все будет хорошо. Что некоторые вещи в жизни случаются, потому что должны. Что, если бы нас с Юлькой связывал общий ребенок — сейчас все было бы намного сложнее. А так...