Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 130 из 155

Глава тридцать пятая: Юля

Сбежать из кинотеатра посреди сеанса, потому что мальчик, который пригласил на свидание, слишком хорошо целует — это вроде бы поступки девочки лет до восемнадцати.

Но я так никогда не делала, даже когда была в таком возрасте.

Зато делаю сейчас, в тридцать один, когда Дан ведет меня в кино на крутой новый блокбастер про пески, предательства и мистику, от которой, наверное, должна бы пробирать дрожь.

Но дрожу я совсем по другой причине.

Мы сидим на последнем ряду в почти битком забитом зале, хотя рядом с нами никого нет — Дан сошел с ума, выкупил весь наш ряд и пару соседних кресел впереди.

На экране что-то взрывается, кто-то куда-то бежит под жутко пафосный саундтрек и музыка невероятно мощно бьет в виски, но я все равно не слышу ничего, кроме горячего дыхания Малинина у своего виска. И все мои тактильные ощущения сосредоточены там, где лежит его твердая, наглая и жутко горячая ладонь — на моем бедре, в опасной близости от края короткого вязаного платья. Я украдкой кошусь на него — и натыкаюсь на слегка прищуренный взгляд в область моих губ. Как всегда, застает меня врасплох, и как всегда, заставляет краснеть, хотя я свято верила, что и эта особенность (крайне незначительная), тоже осталась во временах моей юности. Дану каким-то образом удается вытаскивать из меня вообще множество удивительных вещей. А мне, в последнее время, все больше нравится это ему позволять.

Когда ладонь нахально скользит по запечатанной в плотный капрон ноге, задевая край платья и намеренно чуть сдвигая его вверх, я кусаю губу, чтобы не застонать.

Веду зубами по чувствительной коже — Дан следит за этим движением, дергает уголком рта, беззвучно прося показать язык. Я слушаюсь, но по своему — провожу им по тому месту, где кожа чуть-чуть припухла от укуса.

Данины губы произносят «блядь!», пальцы сжимают мой подбородок и он прижимается к моему рту, горячо, влажно целуя. Присваивает себе мое дыхание и мысли, становится моей личной маленькой осью.

Мне все еще слишком страшно быть настолько от него зависимой.

Но я учусь, заново знакомясь с той Юлей, которая как будто только теперь перестала бояться выбираться из своего кокона, потому что у нее, в отличие от «внешней Ю» нет ни толстой брони, ни цинизма, за которым можно прятаться от всего, что грозит в страшном внешнем мире.

Именно та Ю сейчас обнимает Дана за шею, жадно отвечая на каждое движение его языка, и первой просит, тягуче и похотливо:

— Поехали домой, Малинин? Хочу в постель и тебя голого.

Правда — до безумия хочу.

Сегодня, сейчас, особенно остро.

А ведь вроде бы даже без «синих кружочков» в календаре. По этому поводу Дан любит шутить, что после того, как я открыла ему доступ к моему женскому календарю, он начал думать, что я — инопланетянка, потому что ни ПМС, ни тяжелых болезненных месячных, на время которых я должна была бы на него кидаться, он в моем цикле так и не нашел. Мы сошлись на том, что он просто очень нравится моим гормонам.

Дан мягко притормаживает на светофоре, не разгоняясь на «Ягуаре» больше положенной скорости. Я учусь снова не бояться маленьких машинок, Малинин — терпеливо не гоняет, хотя я знаю, как он обожает большие скорости.

Мы целуемся, пока стоим на «красном».

Серые глаза моего Малинина темнеют до цвета темного графита, когда медленно, чуть вильнув бедрами, скатываю по ногам колготки.

— Юль, у меня сейчас член лопнет, — предупреждает он выразительно севшим голосом.

Мне почему-то ужасно нравится это слышать. И видеть его таким.

Дальше до дома мы едем уже по «зеленым». Дан кое-как паркует машину на подземной стоянке и потом мы уже не отрываемся друг от друга — ни когда идем до лифта, ни в кабинке, ни переступая порог нашей квартиры. Точнее, его квартиры, но я так давно отсюда не уезжала, что она ощущается именно «нашей».

Едва закрывается дверь, воздух начинает вибрировать от сексуального напряжения, фонящего от наших тел. Вещи летят на пол, образуя хаотичные следы из его свитера, ремня и брюк, моего платья и лоскутков белья.

Дан толкает меня спиной на кровать и я падаю, абсолютно голая, раскинув руки в свободном полете.

Он нависает надо мной — большой, невозможно, невыносимо сексуальный. В полумраке спальни, разбавленном тусклым светом нескольких точечных светильников, тело моего Малинина похоже на произведение искусства, от которого невозможно оторвать взгляд — рельефные плечи, широкая грудь с несколькими очень старыми шрамами, плоский живот с четкими кубиками пресса. И серебряный крестик из гвоздей на тяжелой цепочке, мерно покачивающийся перед моим лицом, словно маятник.

Я не могу на тебя не смотреть, Дан.

Дышать, кажется, смогу, а без тебя рядом — просто перестану существовать.

Даже на мгновение сложно прикрыть глаза. Даже если это необходимо моим глазам чисто физиологически.

Я замираю, глядя на него снизу вверх, и впервые в жизни чувствую не страх перед потерей контроля, а запредельное долгожданное облегчение. Удушливый кокон, который я годами вила, чтобы защитить свою идеальность от боли и разочарований, стремительно превращается в пыль под пристальным серыми взглядом. Дан смотрит на меня, словно на свое персональное божество, словно на свой самый вожделенный грех.

Его потребность во мне наполняет меня сквозь поры в коже.

— Ты такая красивая, Ю… — тяжело дышит Малинин, наконец, опускаясь на меня всем своим весом.

Тяжесть не давит — она дарит бесконечно кайфовое ощущение «все правильно».

И я снова запускаю пальцы в его немного взъерошенные волосы, чтобы притянуть к себе для поцелуя.

Мне не хочется ничего томного и размеренного.

Красивого, как в кино.

Мне просто нужен Дан — подкожно, весь, без остатка.

Мы целуемся горячо, стукаясь зубами, смешивая со слюной нотки соленого вкуса этой жадности. Кажется, я впервые царапаю его так сильно, что вслед за ногтями подушечки пальцев ощущают вспухшие борозды на коже. Но Дан реагирует глухим стоном, в ответ сжимая мои бедра ровно так же неумолимо, как будто хочет оставить на коже отпечатки своих ладоней.

Сильнее, Да-а-а-ан… Я хочу твои метки. Хочу эти знаки принадлежности.

Мне его мало, губы хотят больше.

Даже если разорванный поцелуй ощущается буквально как еще один персональный вид боли. Дан немного хмурится, когда спускаю поцелуи ниже. Язык скользит по его шее, облизывает ямочку у ключицы. Губы цепляют серебряный крестик, рот наполняется вкусом металла, горечи и чистым, особенным оттенком его кожи.