Страница 128 из 155
Вадик сползает на пол, прижимая ладони к лицу. Кровь хлещет из-под его пальцев, и я почему-то отмечаю, что в неоновом свете она почти черная, похожа на грязь, которая только что лилась из его поганого рта.
Я поднимаюсь, стряхиваю кровь с кулака. После удара в кости кожа на костяшках лопнула и саднит, но эта боль — лучшее, что случилось за этот вечер. Она отрезвляет.
Достаю из кармана брюк портмоне, швыряю несколько крупных купюр прямо на скулящего на полу Вадика. Он дергается, как будто в него прилетела парочка кирпичей.
— На ремонт стола и новые зубы, — говорю не ему, а Юрке, который трезвеет буквально у меня на глазах. — Отвези его в травму, а то мало ли — вдруг кости через жопу полезут.
Юрка что-то нечленораздельно мычит.
Они с министерским шарахаются от меня, как от проклятия, когда иду к выходу, на ходу доставая из внутреннего кармана пиджака платок. Охрана косится, но не вмешивается — я выше и крупнее, и удар у меня поставлен.
Холодный январский воздух лупит в лицо ледяной волной, едва переступаю порог клуба. Мокрая метель мгновенно засыпает воротник пальто, остужая и кусая раскаленную кожу.
Делаю жадный вдох, пытаясь вымыть из легких запах ебучего вертепа.
Напоминаю себе, что уже не курю, даже если есть «законный! Повод схватиться за сигарету. Держусь, хотя нервы буквально звенят от потребности заполнить легкие чем-то более горьким, чем то, что просачивается извне.
Несколько минут просто так и стою: держу руки в карманах, глядя на носки туфель, как будто там у меня якорь, за который нужно держаться, чтобы не вернуться и не расквасить Вадику все, чем он в принципе может говорить.
И только спустя пару минут сажусь за руль.
Салон «Ровера» наполняется плотным гулом мотора, который проходит через копчик в ладони.
Зудит.
Зудит так сильно, что с силой луплю кулаком по рулю, заставляя ни в чем не виноватую тачку жалобно пикнуть сигналом. Сбитые костяшки начинают сильнее ныть, кровь стекает по ладони под кожаный браслет с маленькой серебряной бусиной — подарок Гретхен, типа, с каким-то мистическим смыслом. Возможно, он меня и бережет от того, чтобы вернуться в клуб и устроить там настоящий пиздец.
Я выезжаю на набережную, понемногу прибавляя скорость. Машина послушно рычит, разрезая колесами кашу из грязи и льда. Сначала еще различаю за окнами витрины закрытых магазинов, на некоторых из которых до сих пор не сняли новогодний декор и серее коробки высоток, но скоро и этот пейзаж превращается в размытое месиво, как будто я внутри работающего на максимальных оборотах барабана стиральной машины. Я просто лечу вперед, без цели и четкого маршрута, пытаясь смыть дрогой противную ломку.
Внутренности жжет так сильно, что странно, почему из моих легких до сих пор не вырывается напалм.
Я догадывался.
Я же их видел — ну не совсем же баран, чтобы не понимать, блядь!
И Малинин, каким бы долбоёбом местами он ни был, фразами вроде «если бы я мог ее забрать — уже бы забрал» точно не разбрасывается. Было бы максимально странно, если бы получив доступ к Юльке, он вдруг решил отойти в сторону. Как бы — а нахуя? Потому что мы с ним названные братья? Очень сомнительное благородство, когда речь идет о любимом человеке. Сколько я сам знаю таких историй, когда уводили жен из семьи, у мужа и даже у старшего сына?
Меня ломает как-то сразу от всего — и от боли, и от ревности, и от того, что я не могу заткнуть все рты наших с Юлой общих знакомых, которые уже наверняка во всех грязных подробностях смакуют их роман за мой спиной.
Все вместе это превращается в какой-то тотальный пиздец, ломающих последние надежды, что может быть, когда-нибудь…
Я паркуюсь на обочине возле Большой горки.
Глушу мотор.
Дворники замирают на лобовом стекле, и его тут же затягивает пленкой снега. В салоне тихо — мне сейчас вообще не до музыки, потому что вместо нее — только мое собственное хриплое дыхание и скрип за ушами от слишком плотно сжатых челюстей.
Пальцы на правой руке окончательно отекли и двигаются с трудом, поэтому разблокировать телефон получается почти что через силу.
Я не заходил на Юлькину страницу с того дня, как мы подали заявление на развод. Дал себе слово похоронить все, что с ней связано, выстроить глухую бетонную стену между прошлым и будущем и не тревожить ее случайным «засветом» своей рожи в ее сторис.
Но сейчас капитулирую
Со скрипом ломая собственную гордость, захожу к ней в профиль.
Пальцы дрожат, когда натыкаюсь на аватарку — ее Юля так и не сменила. Она там такая же, как стояла у меня на ее звонок, с нашего медового месяца, в огромном венке из полевых цветов. Юла тогда сказала, что это буквально лучшее фото, и что ни один профессиональный фотограф не «щелкнул» бы ее так же красиво, как это получилось у меня, кривыми руками, буквально в моменте «замри — ты красавица!»
Ее страница все такая же эстетическая, наполненная фото в одинаковой цветовой гамме с минималистическим содержанием и короткими заметками или цитатами из книг.
Но сейчас так появились новые фотографии.
Из Токио, с какой-то выставки, где в кадре только ее рука со стаканчиком кофе на фоне залива и неоновых иероглифов. Париж — из окна с видом на Сену.
Мелочи в виде игры теней на книжных полках или игрушек на елке.
Есть несколько селфи и… блядь.
На ее лице больше нет больничной серости, глаза горят, и скулы покрыты румянцем. Почти таким же ярким и сочным, какой я помню в день, когда впервые ее поцеловал.
Только, конечно, теперь я не имею к этому никакого отношения.
Теперь это дело рук Малинина, который тоже здесь есть.
Вот так просто, между эстетикой — мой бывший лучший друг, которого Юла снимает то рано утром, в кровати, в обнимку с подушкой, то поздно вечером, когда варит кофе, зажав в губах стрёмный крестик из гвоздей.
Я знаю свою Юльку, и как она аккуратно и осторожно относится к любой огласке личной жизни — тоже. Мое первое фото (даже не я весь целиком, а только мои колени, на которые она забросила свои ноги) она выложила в сторис после того, как я сделал ей предложение. Она бы точно не стала показывать Дана «лицом» если бы это ничего не значило. Это не просто фото, это — манифест. И, возможно, окончательное заявление о том, что в ее будущем я больше не существую.
Экран телефона светится, потому что как только пытается гаснуть — я снова «бужу» его пинком большого пальца.
Не знаю, сколько еще мне нужно на это смотреть. Пока не сожгу к хуям сетчатку?