Страница 34 из 46
27. Егор
Без Алины дом снова стал домом.
Не больше.
Просто стены. Лестница. Кухня. Холодильник, который гудит по ночам с одним и тем же надоедливым ритмом. Плед на диване, который никто не сбрасывает на пол, потому что никто не засыпает под телевизор. Кружка, которую я мою сразу после кофе, потому что она одна, и откладывать нечего.
Когда человек уходит, сначала кажется, что хуже всего – тишина.
Потом понимаешь: хуже всего не тишина.
Хуже всего порядок.
Ничего не падает, никто не забывает зарядку в розетке, никто не ходит босиком по коридору, шлёпая по полу. Никто не спрашивает с кухни:
– Егор, где у тебя соль?
Хотя соль у меня всегда, блять, на одном и том же месте. В левом шкафчике, на средней полке, рядом с перцем и паприкой. И она это знала. Знала и всё равно спрашивала. Просто чтобы я ответил. Чтобы голос прозвучал.
А теперь не спрашивает. И соль стоит там же никому не нужная.
Жить без неё оказалось не драматично. Не киношно. Не так, чтобы я пил сутками или орал в пустые стены, разнося мебель в щепки.
Наоборот.
Слишком обычно.
Я вставал в семь. Умывался. Брился. Варил кофе. Ел бутерброд или яйца, не чувствуя их вкуса. Одевался. Ехал на работу.
Возвращался в восемь или в девять. Ужинал. Иногда включал телевизор в гостиной и через десять минут ловил себя на том, что не слышу ни слова, просто смотрю на движущиеся картинки, как рыба в аквариуме. Иногда сидел в кабинете с бумагами и по полчаса пялился на одну строчку, не в силах понять, что там написано.
Стиснув зубы, держался.
А что ещё остаётся взрослому мужику?
Работать, не скулить, не писать ей первым.
Особенно после того, как сам же сказал в аэропорту:
«Не приезжай больше. Живи своей мечтой, Алина».
Иногда я прокручивал в голове эту сцену так ясно, будто она не улетела, а всё ещё стоит передо мной. Серое утро. Стеклянные двери аэропорта. Её лицо после моих слов. Не заплаканное. Не злое. Просто... будто я окончательно закрыл перед ней дверь. Тихо. Аккуратно.
Самое поганое, я не жалел, что сказал это. Я жалел только о том, что пришлось.
На работе стало даже проще.
Когда внутри всё в узел, внешняя жизнь почему-то становится чётче. Я быстрее принимал решения, жёстче разговаривал с поставщиками, короче – с подчинёнными. Никакой лишней дипломатии. Никаких "давайте подумаем". Только факты, цифры, сроки.
– Егор Павлович, вот по этой смете...
– Переделайте.
– Так мы же вчера согласовали...
– Я сегодня по-другому вижу. Переделайте. К вечеру.
Люди вокруг начинали осторожнее заходить в кабинет. Здоровались с порога, быстро докладывали и так же быстро исчезали. Мой заместитель Серёга вообще без дела не лез, только косился в зеркало заднего вида, когда вёз меня на объекты.
Однажды он всё-таки не выдержал, когда мы ехали с очередной стройки.
– Можно спросить?
– Нет.
Он помолчал секунд десять. Потом, видимо, решил, что терять нечего.
– Всё равно спрошу. Ты чего такой злой-то вторую неделю? Прям как репей в одном месте.
Я смотрел на дорогу. За окном мелькали серые сугробы, голые деревья, редкие машины.
– А я когда-то добрый был?
– Да ладно тебе. Ты сейчас даже не злой, а как будто... – он замялся, подбирая слово. – Как будто прибить кого-то хочешь, но не можешь. Или не знаешь кого.
Я хмыкнул.
– Работай лучше. И никто не пострадает.
Серёга усмехнулся, но быстро заткнулся, уставившись на дорогу.
Люди любят думать, что если мужчина молчит, значит, он держит всё под контролем.
Нихуя.
Иногда мужчина молчит только потому, что если откроет рот, из него полезет не то, что надо. Не те слова. Не тот тон. Не та боль, которую никому не положено видеть.
Вечерами было хуже.
Днём ещё спасали задачи. Телефоны. Цифры. Разговоры с прорабами. Споры с заказчиками. А вечером дом встречал меня своей аккуратной, отлаженной пустотой.
Я открывал дверь, включал свет в прихожей и каждый раз на долю секунды ждал, что услышу шаги Алины. Или голос. Или хотя бы шум воды в ванной.
И каждый раз ничего.
Я ужинал на кухне. Один.
Иногда готовил что-нибудь нормальное: мясо с картошкой, салат, макароны по-флотски, как в молодости. Иногда просто жарил яйца или открывал банку консервов. Ел быстро, без вкуса, глотал, почти не жуя. Не потому, что не умел есть один. За эти годы прекрасно научился. Просто еда без неё снова стала просто едой. Не поводом сесть рядом за один стол. Не фоном для разговора о том, как прошёл день. Не жизнью.
После ужина я обычно шёл в кабинет.
Иногда открывал документы по дому.
Не потому, что надо было. Потому что там было её имя.
Смешно, наверное.
Взрослый мужик, с бизнесом, с рабочими, с ответственностью, а сидит вечером и смотрит в бумаги только затем, чтобы лишний раз прочитать фамилию бывшей жены. Волкова. Девичья – Прошкина Алина Сергеевна. Дата рождения. Паспортные данные. Всё чужое, холодное, официальное.
Но это было хоть что-то.
Хоть какая-то связь с ней.
Она не писала.
Не звонила.
Её хахаль, Москва, кастинги, пробы – всё это я себе и так дорисовывал без её помощи. Вечерами, лёжа в темноте, я представлял её жизнь там. Дорогие рестораны, встречи с нужными людьми, разговоры об искусстве, улыбки, комплименты.
И рядом он. Этот её продюсер. Умный, успешный, правильный. Который не будет говорить ей "не приезжай больше". Который будет поддерживать, помогать, открывать двери.
Иногда хотелось узнать хоть что-нибудь. Получила новую роль? Если да, то кого будет играть на этот раз? Вспоминает обо мне? Жалеет? Думает, какого хрена я так с ней обошёлся?
Но я не узнавал, потому что я сам сказал ей не возвращаться.
Значит, держи слово, Волков, раз уж так любишь эту свою мужскую честность.