Страница 35 из 46
28. Егор
В тот вечер я сидел в кабинете с ноутбуком и делал вид, что разбираю почту.
На улице уже стемнело. В окно било отражение настольной лампы.
Телефон завибрировал на столе, я машинально взял его, ожидая увидеть что угодно: бухгалтера с отчётом, водителя с вопросом, кого-то из прорабов.
Но сообщение было от Сергея Викторовича.
Юрист.
Я сразу выпрямился, открыл.
«Добрый вечер, Егор Павлович. Связаться с Алиной Сергеевной не удаётся уже несколько дней. Договор она не подписала. На звонки и сообщения пока не отвечает. Как действуем дальше?»
Я перечитал один раз, потом ещё.
Не подписала, не отвечает.
Я откинулся на спинку кресла и медленно выдохнул через нос. Воздух вышел со свистом, как из проколотой шины.
Значит, она всё ещё не решила, и вот это оказалось хуже всего.
Хуже, чем если бы она сразу подписала и перечеркнула всё к чёртовой матери. Хуже, чем если бы позвонила и холодно сказала: «Я остаюсь в Москве, давай заканчивать». Даже хуже, чем если бы вышла замуж за своего продюсера, мать его, и прислала фото со свадьбы.
Потому что неопределённость – это крючок.
Она не выбрала меня, но и не вычеркнула.
Оставила дверь приоткрытой. Тонкую щёлку, в которую всё ещё просачивается свет.
А я так больше не могу.
Нельзя жить, когда половина тебя всё время стоит в дверях и ждёт: войдут или нет. Впустить или закрыть. Надеяться или забыть.
Я посидел ещё немного, глядя на экран, потом набрал номер Сергея Викторовича сам. Он ответил быстро, будто ждал звонка.
– Добрый вечер, Егор Павлович.
– Добрый.
– Я как раз хотел уточнить...
– Я понял, – перебил я. – Подготовьте всё для депозита нотариуса.
Пауза. Длинная, тягучая.
– Вы уверены?
– Да.
– Даже без подписи с её стороны?
– Да. Деньги переведите на депозит. Пусть лежат. Когда она решится, то сможет забрать их в любой момент.
Он помолчал. Я слышал, как он дышит в трубку, обдумывая следующий вопрос.
– Это ваше окончательное решение?
Я усмехнулся без веселья. Усмешка вышла кривой, злой.
– Хотелось бы хоть одно окончательное решение в этой истории. Да. Это оно.
– Тогда я завтра с утра оформлю перевод.
– Оформляйте сегодня.
Пауза.
– Хорошо. Я понял.
Я уже хотел сбросить, но он вдруг осторожно сказал, тем особым тоном, каким говорят с людьми, которые могут сорваться:
– Егор Павлович... возможно, имеет смысл ещё немного подождать. Вдруг Алина Сергеевна просто занята, или проблемы со связью, или...
– Нет, – отрезал я. – Не надо.
Молчание.
Потом он очень спокойно, почти по-отечески, ответил:
– Понял вас.
Я отключился.
И несколько секунд сидел, не двигаясь.
Потом встал, подошёл к окну и упёрся ладонями в холодный подоконник.
Тёмный двор. Одинокий фонарь у ворот, отбрасывающий жёлтый круг на снег. Следы шин на снегу давно занесло. Ветви старого кедра тянулись к небу, чёрные, голые, безнадёжные.
Я выполнил обещание. Перевёл деньги на депозит нотариуса.
Дом по-прежнему останется здесь. Земля, крыша, стены, окна – всё на месте. Но её доля будет оплачена. Честно. Полностью. Как и говорил с самого начала.
Я сделал всё правильно, и от этого внутри было так пусто, что хоть вой.
Потому что это и значит – отпустить по-настоящему.
Не на словах, не в красивой мужской позе, не с надеждой, что она передумает.
А полностью.
Без условий, без надежды, что она когда-нибудь вернётся «раз не подписала», без этой жалкой внутренней лазейки, которой я сам себе оставлял последние недели. Без мыслей «может, оно ещё как-то сложится».
Нет.
Теперь всё.
Я отдал ей её деньги, свободу, право не выбирать меня, право уйти без оглядки.
Ирония в том, что любовь, видимо, и есть вот это: не держать, не тащить на себе через силу, не вымаливать по ночам, не ждать у двери, не упрашивать на коленях.
А просто однажды сжать зубы так, чтобы они затрещали, и отпустить человека туда, где он, как тебе кажется, будет счастливее.
Даже если от этой правильности тебя самого выворачивает наизнанку, даже если каждую ною секунду хочется сесть в машину, приехать в Москву, найти её и сказать: «К чёрту твою мечту. Возвращайся».
Но я не сделаю этого.
Я вернулся к столу, сел, взял телефон и коротко написал Сергею Викторовичу:
«Переводите. Алина сможет забрать средства в любой момент. Без дополнительных согласований. Без моего подтверждения. Просто по паспорту».
Поставил точку.
Отправил.
И какое-то время просто смотрел на экран, пока тот не погас, уйдя в спящий режим.
Всё.
Сделано.
Я положил телефон экраном вниз, чтобы больше не видеть уведомлений.
Я вдруг отчётливо вспомнил, как Алина смеялась на кухне, стоя босиком у холодильника. Запрокидывала голову, волосы падали на спину, она что-то рассказывала, перебивала саму себя, жестикулировала. Как злилась, когда я специально доводил её, провоцировал на ссору, чтобы потом мириться. Как молчала после секса, глядя в потолок, будто вела внутри какой-то свой страшный разговор, в который меня не пускала.
Моя.
Не моя.
Я сжал переносицу пальцами. Сильно. До боли.
Когда-то же меня должно перестать гнуть от Алины?
– Да пошло оно всё, – сказал вслух в пустой кабинет.
Голос прозвучал глухо, как в подушку.
Я встал, выключил лампу и вышел.
На кухне налил себе воды из фильтра. Выпил залпом, не чувствуя вкуса. Поставил стакан в раковину. Потом зачем-то открыл холодильник, тупо посмотрел внутрь на ряды банок и упаковок и тут же закрыл.
Я поднялся наверх, прошёл мимо спальни, где она когда-то спала, и впервые за долгое время не стал открывать дверь. Не заглянул. Не вдохнул запах, который уже давно выветрился.
Потому что хватит.
Потому что если уж отпускать, то не наполовину.
Лёжа в темноте, я ещё долго не мог уснуть.
Ворочался с боку на бок, сбивал одеяло, снова натягивал. Смотрел в потолок, на котором играли тени от фар редких машин.
И всё думал об одной простой вещи.
Самое тяжёлое не тогда, когда тебя бросают. И не тогда, когда ты сам уходишь.
Самое тяжёлое – когда ты сам, своими руками, делаешь всё, чтобы человеку было легче уйти от тебя навсегда. Расчищаешь дорогу. Убираешь камни. Светишь фонариком, чтобы не споткнулась.
И всё равно надеешься, как последний дурак, что она оглянется. Что вернётся. Что скажет: «Я никуда не пойду».
Я закрыл глаза.