Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 28 из 46

22. Алина

Когда закончили, в комнате на секунду стало тихо.

Режиссёр откинулся на спинку кресла, посмотрел на меня чуть дольше, чем положено. Не оценивающе – изучающе. Как врач смотрит на снимок, где видит что-то, чего не должен был увидеть.

– Вы очень искренняя, – сказал он.

У меня внутри что-то дрогнуло. Это была хорошая фраза. Та самая, после которой обычно следует: «Спасибо, нам понравилось, мы перезвоним». Ремесленная вежливость, ни к чему не обязывающая.

Но он не остановился.

– И это, честно говоря, ваша проблема.

Я моргнула.

– Простите?

Он сцепил пальцы, положил руки на стол. Жест человека, который собирается говорить правду. Неприятную, но правду.

– Вы глубокая. Живая. В вас сразу чувствуется прожитое. Это не плохо. Наоборот. Это редкость.

Я стояла молча. Сердце билось где-то в горле. Кастинг-директор мягко вмешалась, видимо, чтобы смягчить удар:

– Но нам нужна другая героиня. Более лёгкая. Без тяжести.

Без тяжести.

Я почувствовала, как лицо осталось спокойным, а внутри всё неприятно съёжилось. Как будто меня сжали в комок, а потом резко отпустили.

– В каком смысле? – спросила я.

Режиссёр даже не пытался смягчить формулировки. Он говорил прямо, глядя в глаза.

– В вас слишком много смысла. Вы слишком... настоящая. А нам нужна женщина, которую зритель сначала хочет, а только потом, может быть, жалеет. Понимаете? Сначала – сексуальный объект. Потом – человек. У вас всё наоборот. Вас сначала жалко, а потом уже просыпается интерес. И это меняет восприятие. Для нашего продукта – в минус.

У меня в груди что-то оборвалось. Тонкая ниточка, которая держала меня в вертикальном положении последние несколько минут.

– То есть я... слишком настоящая для этой роли?

Он пожал плечами.

– Нагруженная.

Нагруженная.

Слово прилипло к коже, как мокрая одежда. Я чувствовала его физически – тяжёлое, липкое, унизительное.

Я кивнула, хотя на самом деле в тот момент мне хотелось или рассмеяться, или выйти и закурить, хотя я не курю. Или просто сесть на пол и закрыть лицо руками.

– Понятно.

– Вы талантливая, – быстро добавила кастинг-директор. – Правда. Очень. Просто не в этот проект.

Да, конечно. Не в этот. Не сейчас. Не здесь.

Я улыбнулась так, как умеют улыбаться люди, которых только что очень аккуратно, почти нежно, послали. Стеклянная улыбка. В ней ни боли, ни обиды. Только вежливость.

– Спасибо за честность.

Вышла из павильона, закрыла за собой дверь и ещё несколько секунд шла по коридору прямо, не сбавляя шага. Спина прямая, подбородок поднят. Актриса. Профессионал.

Только когда завернула за угол, туда, где никого не было, остановилась.

Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.

Внутри стало пусто. Не истерично, не так, когда хочется биться головой об стену.

Просто, сука, пусто.

Как будто мне только что вернули мою собственную жизнь в виде диагноза.

Настоящая. Но тяжёлая. Живая. Но не годная.

Я стояла в этом коридоре, слушала, как где-то гудит вентиляция, как за стеной объявляют следующего кандидата, и думала только об одном.

Моя жизнь оставила след.

Вот в чём дело.

Не морщины. Не возраст. Не конкуренция с молодыми девчонками, которые ещё ничего толком не прожили и поэтому легко играют лёгкость. У них чистые листы. У меня – исписанные мелким почерком, с помарками, зачёркиваниями и приписками на полях.

Во мне слишком много всего накопилось: разлука, страх, выборы, ошибки, бессонные ночи, любовь, которая никуда не делась, даже когда её надо было убить, придушить, закопать в саду за домом. И это видно. Даже если я молчу. Даже если крашу губы в нюд. Даже если стою ровно и держу спину.

Это видно.

И именно это мешает.

Телефон в сумке завибрировал.

Я достала его почти автоматически, не глядя на экран. Просто рефлекс, проверить.

Игорь.

Сбросила.

Сейчас нет.

Потому что если он спросит: «Ну как?» – я или сорвусь, или совру. А врать не осталось сил. Их вообще не осталось. Ни на что.

Я вышла на улицу.

Москва шумела, жила, тащила куда-то людей, сигналила, перестраивалась, блестела мокрыми после дождя витринами. Воздух пах бензином, мокрым асфальтом и жареной картошкой из ларька.

И вдруг мне стало страшно.

Не от того, что я не прошла кастинг. Кастинги – это рулетка. Сегодня не прошла, завтра пройду. Это не смертельно.

Страшно было от другого.

Я приехала сюда за подтверждением, что всё сделала правильно. Что выбор был верный. Что та Алина, которая четыре года назад ушла от Егора в никуда, сделала всё не зря.

А получила другое.

Подтверждение того, что обратно в ту, прежнюю Алину, уже не вернуться. Никогда.

Ту, лёгкую, без тяжести. Ту, которая могла бы подойти на эту роль. Ту, которую сначала хотят, а потом уже жалеют.

Я медленно выдохнула и пошла вперёд, сама не зная куда. Просто ноги несли.

Только бы не стоять на месте.

Потому что если остановлюсь, придётся признать ещё одну вещь.

Я стала тяжелее не из-за Москвы, не из-за возраста, не из-за того, что жизнь в большом городе высасывает соки. Я стала тяжелее из-за него.

Из-за Егора.

Из-за того дома, из которого я опять уехала, оставив там ту часть себя, которую никакой кастинг уже не сыграет лучше, чем жизнь.

Я шла по мокрому тротуару, сжимая в руке бесполезный телефон, и думала: что, если режиссёр был прав?

Что, если вся моя настоящесть, вся эта тяжесть, которую он увидел, – это просто отражение того, что я так и не смогла отпустить?

Что, если проблема не в Москве, не в кастингах, не в конкуренции?

Что, если проблема в том, что я всё ещё люблю человека, который сказал мне не возвращаться?