Страница 28 из 46
22. Алина
Когда закончили, в комнате на секунду стало тихо.
Режиссёр откинулся на спинку кресла, посмотрел на меня чуть дольше, чем положено. Не оценивающе – изучающе. Как врач смотрит на снимок, где видит что-то, чего не должен был увидеть.
– Вы очень искренняя, – сказал он.
У меня внутри что-то дрогнуло. Это была хорошая фраза. Та самая, после которой обычно следует: «Спасибо, нам понравилось, мы перезвоним». Ремесленная вежливость, ни к чему не обязывающая.
Но он не остановился.
– И это, честно говоря, ваша проблема.
Я моргнула.
– Простите?
Он сцепил пальцы, положил руки на стол. Жест человека, который собирается говорить правду. Неприятную, но правду.
– Вы глубокая. Живая. В вас сразу чувствуется прожитое. Это не плохо. Наоборот. Это редкость.
Я стояла молча. Сердце билось где-то в горле. Кастинг-директор мягко вмешалась, видимо, чтобы смягчить удар:
– Но нам нужна другая героиня. Более лёгкая. Без тяжести.
Без тяжести.
Я почувствовала, как лицо осталось спокойным, а внутри всё неприятно съёжилось. Как будто меня сжали в комок, а потом резко отпустили.
– В каком смысле? – спросила я.
Режиссёр даже не пытался смягчить формулировки. Он говорил прямо, глядя в глаза.
– В вас слишком много смысла. Вы слишком... настоящая. А нам нужна женщина, которую зритель сначала хочет, а только потом, может быть, жалеет. Понимаете? Сначала – сексуальный объект. Потом – человек. У вас всё наоборот. Вас сначала жалко, а потом уже просыпается интерес. И это меняет восприятие. Для нашего продукта – в минус.
У меня в груди что-то оборвалось. Тонкая ниточка, которая держала меня в вертикальном положении последние несколько минут.
– То есть я... слишком настоящая для этой роли?
Он пожал плечами.
– Нагруженная.
Нагруженная.
Слово прилипло к коже, как мокрая одежда. Я чувствовала его физически – тяжёлое, липкое, унизительное.
Я кивнула, хотя на самом деле в тот момент мне хотелось или рассмеяться, или выйти и закурить, хотя я не курю. Или просто сесть на пол и закрыть лицо руками.
– Понятно.
– Вы талантливая, – быстро добавила кастинг-директор. – Правда. Очень. Просто не в этот проект.
Да, конечно. Не в этот. Не сейчас. Не здесь.
Я улыбнулась так, как умеют улыбаться люди, которых только что очень аккуратно, почти нежно, послали. Стеклянная улыбка. В ней ни боли, ни обиды. Только вежливость.
– Спасибо за честность.
Вышла из павильона, закрыла за собой дверь и ещё несколько секунд шла по коридору прямо, не сбавляя шага. Спина прямая, подбородок поднят. Актриса. Профессионал.
Только когда завернула за угол, туда, где никого не было, остановилась.
Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.
Внутри стало пусто. Не истерично, не так, когда хочется биться головой об стену.
Просто, сука, пусто.
Как будто мне только что вернули мою собственную жизнь в виде диагноза.
Настоящая. Но тяжёлая. Живая. Но не годная.
Я стояла в этом коридоре, слушала, как где-то гудит вентиляция, как за стеной объявляют следующего кандидата, и думала только об одном.
Моя жизнь оставила след.
Вот в чём дело.
Не морщины. Не возраст. Не конкуренция с молодыми девчонками, которые ещё ничего толком не прожили и поэтому легко играют лёгкость. У них чистые листы. У меня – исписанные мелким почерком, с помарками, зачёркиваниями и приписками на полях.
Во мне слишком много всего накопилось: разлука, страх, выборы, ошибки, бессонные ночи, любовь, которая никуда не делась, даже когда её надо было убить, придушить, закопать в саду за домом. И это видно. Даже если я молчу. Даже если крашу губы в нюд. Даже если стою ровно и держу спину.
Это видно.
И именно это мешает.
Телефон в сумке завибрировал.
Я достала его почти автоматически, не глядя на экран. Просто рефлекс, проверить.
Игорь.
Сбросила.
Сейчас нет.
Потому что если он спросит: «Ну как?» – я или сорвусь, или совру. А врать не осталось сил. Их вообще не осталось. Ни на что.
Я вышла на улицу.
Москва шумела, жила, тащила куда-то людей, сигналила, перестраивалась, блестела мокрыми после дождя витринами. Воздух пах бензином, мокрым асфальтом и жареной картошкой из ларька.
И вдруг мне стало страшно.
Не от того, что я не прошла кастинг. Кастинги – это рулетка. Сегодня не прошла, завтра пройду. Это не смертельно.
Страшно было от другого.
Я приехала сюда за подтверждением, что всё сделала правильно. Что выбор был верный. Что та Алина, которая четыре года назад ушла от Егора в никуда, сделала всё не зря.
А получила другое.
Подтверждение того, что обратно в ту, прежнюю Алину, уже не вернуться. Никогда.
Ту, лёгкую, без тяжести. Ту, которая могла бы подойти на эту роль. Ту, которую сначала хотят, а потом уже жалеют.
Я медленно выдохнула и пошла вперёд, сама не зная куда. Просто ноги несли.
Только бы не стоять на месте.
Потому что если остановлюсь, придётся признать ещё одну вещь.
Я стала тяжелее не из-за Москвы, не из-за возраста, не из-за того, что жизнь в большом городе высасывает соки. Я стала тяжелее из-за него.
Из-за Егора.
Из-за того дома, из которого я опять уехала, оставив там ту часть себя, которую никакой кастинг уже не сыграет лучше, чем жизнь.
Я шла по мокрому тротуару, сжимая в руке бесполезный телефон, и думала: что, если режиссёр был прав?
Что, если вся моя настоящесть, вся эта тяжесть, которую он увидел, – это просто отражение того, что я так и не смогла отпустить?
Что, если проблема не в Москве, не в кастингах, не в конкуренции?
Что, если проблема в том, что я всё ещё люблю человека, который сказал мне не возвращаться?