Страница 29 из 46
23. Алина
Я шла по улице и не понимала, куда иду.
Москва шумела, как обычно. В этом городе никогда не бывает по-настоящему тихо. Даже ночью где-то гудят машины, сигналят такси, долбит музыка из закрытых окон. Сейчас был вечер, час пик уже схлынул, но улицы всё равно были полны людей. Машины сигналили у светофоров, люди торопились по своим делам, кто-то громко смеялся у кофейни, пара целовалась у входа в метро.
У кого-то был обычный день, у кого-то свидание, у кого-то работа, а у меня внутри будто кто-то выключил свет.
Раз — и щелчок. Темнота. Пустота. Тишина, которую не заглушить московским шумом.
Я шла и смотрела под ноги. На асфальт, на стыки плитки, на лужи, в которых отражались огни витрин. Интересно, если я сейчас сяду где-нибудь на лавочку, сколько пройдёт времени, пока кто-нибудь спросит, всё ли со мной в порядке?
Наверное, вообще никто не спросит.
Москва – не тот город. Здесь у всех свои драмы.
Телефон снова завибрировал, я достала его, глянула на экран.
Игорь.
Четвёртый раз за сегодня. Сначала после кастинга, потом ещё дважды, пока я ехала в метро. Я сбрасывала. Не потому, что злилась. Просто не могла говорить. Голос бы не выдержал.
Но сейчас, стоя посреди улицы, среди чужих людей и чужой жизни, я вдруг подумала: а почему, собственно, нет?
Всё равно хуже уже не будет.
Я ответила.
– Да.
– Ну? – сразу спросил он. Голос бодрый, деловой, но с той лёгкой тревогой, которую он всегда прятал за фасадом. – Как прошло?
Я остановилась у светофора. Люди обтекали меня с двух сторон, как вода обтекает камень.
– Нормально.
Он сразу понял, что я вру.
– Это не звучит как «нормально». Это звучит как «я не хочу об этом говорить».
– Я и не хочу.
Пауза.
– Алина.
Я вздохнула. Глубоко, так, что холодный воздух обжёг лёгкие.
– Они сказали, что я слишком настоящая.
На том конце провода повисла короткая пауза. Такая, когда человек переваривает информацию и решает, как на неё реагировать.
– А. Понятно.
– Что понятно?
– Потом расскажу. – Он явно не хотел обсуждать это по телефону. – Ты где?
– На улице. Около Патриков, кажется. Я немного заплутала, не совсем понимаю, где я.
– Поужинаем?
Я хотела отказаться. Правда хотела. Сказать «нет, я устала, поеду домой, лягу спать, завтра новый день», но вместо этого услышала свой голос:
– Давай.
Ресторан был небольшой, но дорогой. Тот тип московских мест, где вывеска не кричит, а шепчет, где официанты говорят тихо, почти интимно, где столы стоят на таком расстоянии, чтобы люди могли разговаривать о деньгах, интрижках и чужих жизнях, не боясь, что соседи услышат.
Интерьер – тёмное дерево, мягкий свет, бархатные кресла, в которых тонешь, как в объятиях. На стенах – чёрно-белые фотографии старых актёров. Бергман, Монро, Делон. Они смотрели сверху вниз с той особенной надменностью людей, которые уже ничего не должны этому миру.
Игорь уже сидел за столиком.
Он выглядел идеально. Как всегда. Светлая рубашка – идеально выглаженная, тёмный пиджак – дорогой, сидит как влитой. Аккуратная щетина ровно той длины, которая считается модной в этом сезоне. Часы на запястье – те самые, о которых он рассказывал с гордостью человека, который наконец-то может себе это позволить.
Он поднялся, когда я подошла. Это был жест из той же оперы: идеальный, выверенный, правильный. Мужчина, который знает, как надо.
– Привет.
Поцеловал в щёку. Легко, сухо, без намёка на интимность. Так целуют знакомых, коллег, женщин, с которыми спят, но не живут.
– Привет.
Мы сели.
Официант появился мгновенно, будто материализовался из воздуха. Налил воду в тяжёлые стаканы, принял заказ на аперитив, исчез.
Игорь смотрел на меня внимательно. Скользил взглядом по лицу, задерживался на глазах.
– Ты плакала.
– Нет.
Он поднял бровь. Эту его привычку я знала слишком хорошо.
– Алина.
Я вздохнула. Бесполезно. Он всегда видел меня насквозь. В этом была и сила наших отношений, и их слабость.
– Немного.
– Из-за кастинга?
Я пожала плечами. Слишком сложно объяснять, что кастинг был просто спусковым крючком. Что внутри разрывалось совсем другое.
– Не только.
Он не стал спрашивать дальше. Умный ход. И за это я была ему благодарна.
Мы сделали заказ. Я наугад, просто чтобы заполнить паузу. И только когда официант ушёл, Игорь снова посмотрел на меня.
– Что именно сказал режиссёр?
Я повторила почти дословно. Слова въелись в память, как кислота в металл.
– «Вы очень настоящая. Живая. Но нам нужна более лёгкая женщина. Без тяжести».
Игорь кивнул. Спокойно. Как будто это было ожидаемо.
– Да.
– Да? – я усмехнулась. Усмешка вышла горькой, как полынь. – То есть это нормально? Это теперь профессиональный диагноз?
– Абсолютно.
Я уставилась на него.
– Спасибо за поддержку. Очень вовремя.
– Алин, я не издеваюсь, – сказал он спокойно. В его голосе не было ни сарказма, ни желания уколоть. Только ровная, холодная правда. – Я объясняю.
– Ну, объясни. Я слушаю.
Он сделал глоток воды. Не торопился. Собрался с мыслями.
– Ты изменилась.
– Люди иногда это делают с возрастом. Это называется жизнь.
– Я не про возраст.
– А про что?
Он посмотрел прямо на меня. В глаза. Так, что захотелось отвернуться.
– В тебе появилась глубина.
Я фыркнула. Защитная реакция.
– Это комплимент?
– Для жизни – да. Для ролей – не всегда.
Я покрутила вилку в руках. Тяжёлая, серебряная, с вензелями. Стоит, наверное, как моя недельная зарплата в театре.
– Господи, вы все говорите как один и тот же человек. Как будто собрались и договорились.
Игорь слегка улыбнулся. Одними уголками губ.
– Потому что это правда. Потому что она видна.
– Какая правда?
Он наклонился чуть ближе. Свет упал на его лицо, подчеркнул скулы, тень от ресниц.
– Раньше ты была легче. Быстрее. Острее. Как лезвие – резала сразу, без подготовки.
– А сейчас?
– Сейчас в тебе слишком много всего.
Я почувствовала, как внутри снова начинает подниматься раздражение. Горячее, колючее.
– И это плохо?
– Для некоторых ролей – да. Для некоторых режиссёров – да.
– Потому что я пожила?
– Потому что ты прожила.
Пауза.