Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 22 из 46

17. Егор

Когда мы сели обратно за столик, я почти не говорил. Достал телефон, сделал вид, что проверяю почту. Она допивала вино, посматривая на сцену, и изредка бросала на меня короткие взгляды.

В такси мы тоже молчали.

Я смотрел в окно на огни ночного города. Фонари, витрины, редких прохожих. Она сидела рядом, и между нами было столько недосказанного, что воздух, казалось, вибрировал.

Дома тишина стучала по мозгам.

Я снял пиджак, повесил аккуратно на плечики – привычка, от которой не избавиться. Она сбросила сапожки прямо у двери, прошла босиком в гостиную. Чёрное платье чуть шуршало при каждом шаге.

Я прошёл на кухню, налил воды. Стоял, глядя в окно на тёмный сад.

– Ты весь вечер сидел с таким лицом, будто тебя заставили пойти на этот ужин, – раздался голос из гостиной.

Я повернулся.

Она стояла в проёме, прислонившись плечом к косяку. Волосы чуть растрепались, губы всё ещё яркие. Красивая. Невыносимо красивая.

– Я сам выбрал этот ресторан, что за глупости? – ответил я. – Если бы не хотел – не пошёл бы.

– Такое ощущение, что ты ненавидишь всё, что мне нравится.

– Я ненавижу, когда на тебя пялятся.

– А, вот в чём дело? – Она усмехнулась. И в этой усмешке было что-то сценическое. Отработанное. – Тебя бесит, что я не только твоя? Или что я вообще больше не твоя?

Вот тут меня и переклинило.

– Алина, ты серьёзно сейчас?

– Более чем. Я актриса, Егор! – она повысила голос, но не сорвалась. – Это моя среда! Это моя работа, моя жизнь, моё всё! Там, в зале, меня узнали, и это нормально!

– Твоя среда – это когда на тебя смотрят и хотят трахнуть?

Она шагнула ближе. Прямо ко мне. В глаза её зажглись тем самым огнём, который я помнил слишком хорошо.

– Ты ревнуешь не потому что я актриса, а потому что привык, что у тебя всё всегда под контролем. А меня ты контролировать не можешь.

– А ты привыкла бежать туда, где свет ярче. И не важно, что остаётся за спиной.

Повисла пауза. Тяжёлая, густая.

– Ты манипулируешь, – сказала она вдруг тихо. Спокойно. Почти без эмоций. – Всё это. С домом. С деньгами. С этим твоим "я держу слово". Ты хотел купить меня.

Я сначала даже не понял. Просто смотрел на неё, пытаясь осознать, что она только что сказала.

– Что?

– Ты знал, что я не выдержу. Ты меня соблазнил, вынудил, заставил, а теперь делаешь вид, что всё честно. Что это я сама выбираю с тобой трахаться.

Я засмеялся. Коротко, без радости. Сухо.

– Я тебя соблазнил? Ты правда так думаешь?

– А как ещё это назвать? – она скрестила руки на груди, защищаясь. – Ты всё рассчитал. Знал, что я приду. Знал, что не устою. Знал, что останусь, если ты будешь таким... правильным. Таким идеальным мужчиной, заботливым, внимательным, который держит слово.

– А ты прекрасно понимала, что я тебя хочу выебать, – сказал я грубо. Нарочно грубо. Чтобы сбить с неё эту театральную позу. – С первой секунды, как ты вошла в этот дом. И пришла ко мне сама.

Она вздрогнула. Тишина стала острой. Режущей.

– Ты всегда выбираешь бегство, – сказал я жёстко. – Тогда – в Москву, от меня, от этого дома, от всего. Сейчас – в истерику и в обвинения. Лишь бы не признаться самой себе в том, что я тебе не безразличен..

Она побледнела. Даже губы побелели.

– Я не сбегала. Я хотела жить по-другому.

– И тем не менее, ты ушла. Просто собрала вещи и уехала. Даже не попыталась объяснить.

– Потому что ты не слушал! – голос её дрогнул. – Ты хотел запереть меня здесь! В этом доме, в этой жизни, в этой клетке!

– Я хотел семью! Хотел детей!

Вот оно. Слово повисло в воздухе. Тяжёлое, как бетонная плита.

– Я не была готова к детям, – сказала она тихо. Опустила глаза.

– Я тоже, – ответил я. – Но я был готов учиться. Быть отцом, быть мужем, быть... быть с тобой. Несмотря ни на что.

Она отвернулась. Спина прямая, плечи напряжены.

Мы замолчали.

Без сарказма. Без игры. Без попыток сделать вид, что всё нормально.

– Я хотел, чтобы в этом доме был ребёнок, – сказал я. Медленно, чётко. – От тебя. Не абстрактный. Не "когда-нибудь потом", и не от другой женщины. Реальный. Наш. Чтобы я мог держать его на руках. Чтобы ты кормила его грудью. Чтобы мы вместе... – я замолчал, потому что голос сел.

Она медленно повернулась. В глазах блестело. То ли от света ламп, то ли от слёз.

– А я боялась, что если рожу, то так и останусь никем. Просто матерью. Просто женой. Просто женщиной из маленького города, которая могла бы, но не решилась.

– И что? – я шагнул к ней. – Ты добилась чего хотела? Покорила вершины, ради которых развелась со мной?

Это прозвучало грубее, чем я планировал. Намного грубее. Она моргнула, будто я дал ей пощёчину. Будто выбил воздух из лёгких.

– Ты думаешь, мне легко было? – спросила она шёпотом. – Ты думаешь, я не плакала по ночам? Не хотела вернуться?

– Не знаю. Ты ни о чём таком мне не говорила.

– Потому что ты даже не звонил.

– Ты сама съебалась, а я тебе должен был названивать?

– Да тебе просто было насрать!

– А мне было просто... – я выдохнул. – Мне было херово, Алина. Очень херово. Я пил по ночам. Срывался на рабочих. Не спал. Потому что в этом доме каждая ступенька помнила тебя. Каждая чёртова пылинка.

Я больше не хотел ругаться, поэтому пошёл к двери.

– Егор...

Я остановился, рука замерла на дверной ручке.

– Что?

Пауза. Длинная, тягучая.

Ну, скажи же, что ты была неправа, что ты жалеешь о том, что так со мной поступила. Просто скажи, и я всё тебе прощу. Каждый ёбаный день, прожитый без тебя, всех мужиков, что были у тебя в Москве. Всё прощу и забуду.

– Ничего.

– Да пошла ты!

Я захлопнул дверь.

В кабинете было темно. Я не стал включать свет. Просто сел в кресло, откинул голову назад и закрыл глаза.

В ушах всё ещё звучал этот чёртов джаз. За стеной было тихо.

Она в спальне.

Я в кабинете.

Один дом. Две комнаты. Два человека.

Я открыл глаза и посмотрел в тёмный потолок.

Где-то там, за стеной, она сейчас, наверное, сидит и ненавидит меня. Или плачет.

А я сижу здесь и понимаю одну простую вещь:

Я всё ещё люблю эту женщину. До скрежета зубов. До боли в груди. До желания разбить что-нибудь или, наоборот, обнять и не отпускать никогда.

Но я не могу держать её, потому что держать можно только того, кто сам хочет остаться.