Страница 21 из 46
16. Егор
Я терпеть не могу джаз.
Он для меня всегда был чем-то расплывчатым и непонятным. Словно ржавой пилой водят по яйцам. Саксофон тянет ноту, как будто не может решить – начать или закончить. Барабаны живут своей жизнью. Никакой чёткой линии. Никакого ритма, под который можно идти.
Но Алина любит.
Я смотрел, как она собирается, как мелькает перед зеркалом, шуршит тканью, цокает каблуками, брызгается духами, делая облачко перед собой, а потом проходя в него, и напевает что-то себе под нос.
Я надел костюм. Дорогой, тёмно-синий – цвет богатства, — заверяла меня Алина. Богатым я не стал, наверное потому, что редко его надеваю. Два раза в год, не чаще. На свадьбу к другу и на похороны к соседу. Галстук не стал завязывать – это уже чересчур, мы не на премьеру в Большой театр. Я и без того чувствовал себя в костюме, мудаком. Просто рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу.
Когда Алина вышла из спальни, я на секунду забыл, куда мы вообще собираемся.
Чёрное платье. Простое, без вырезов до пупка, без лишних блёсток, без этой дурацкой вечерней мишуры. Ткань мягко облегала фигуру, подчёркивала талию, бёдра. Волосы распущены, тяжёлой волной падают на плечи, чуть закрывают ключицы. Губы стали ярче, чем обычно. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы я заметил.
Она посмотрела на меня и усмехнулась. Эта её усмешка: лёгкая, чуть насмешливая, чуть тёплая. Та, от которой у меня всегда внутри что-то ёкало.
– Что? – спросила она.
– Ничего, – сказал я. – Поехали.
Ресторан был дорогим. Не пафосным, а именно дорогим – это чувствовалось в деталях. Мягкий, приглушённый свет. Тяжёлые скатерти. Официанты, которые появлялись ровно в тот момент, когда нужно, и исчезали, когда не нужно. В углу была небольшая сцена, и на ней уже расположились музыканты.
Саксофон тянул что-то ленивое, вязкое, обволакивающее. Будто специально для моей спутницы.
Я заказал стейк с кровью и вискарь. Она – рыбу и бокал белого.
Алина здесь ожила.
Я заметил это сразу, как только мы вошли. Она выпрямилась. Плечи расправились, раскрылись. Улыбка стала шире, свободнее, она перестала контролировать каждое движение. Она смеялась легко, запрокидывая голову, чуть касаясь рукой моей руки, когда рассказывала что-то смешное. Говорила быстрее обычного, жестикулировала, глаза блестели.
В этом шуме, в этом свете ламп, в чужих взглядах, скользящих по ней, она чувствовала себя как рыба в воде.
Я – нет.
И дело было даже не в музыке.
За соседним столиком двое мужиков в дорогих пиджаках смотрели на неё откровенно, не стесняясь. Один даже что-то шепнул другому и коротко кивнул в её сторону. Я заметил. Конечно, заметил. Я вообще всё замечаю, когда дело касается её.
Алина тоже заметила, но не смутилась и не отвела взгляд.
Она не флиртовала с ними, нет. Она просто принимала это внимание, как должное. Как воздух, к которому привыкла. Как сцену, на которую вышла.
Я молча отпил виски. Кусок стейка застрял в горле.
– Тебя узнали, – сказал я, когда к нам подошла женщина лет шестидесяти.
Она остановилась в нерешительности, теребя ремешок сумочки.
– Извините... вы же актриса? – спросила она осторожно, с той интонацией, с какой обычно подходят к звёздам. – Я вас в сериале видела. Ну, тот, про врачей. Вы там медсестру играли, да?
Алина расцвела. Буквально. Её лицо озарилось улыбкой.
– Да, – просияла она. – Было дело. Очень приятно.
– Ой, можно фото? Я на телефон, если можно. Муж не поверит, что я вас встретила.
Фото. Пара слов. Благодарность. Женщина ушла, сияя, а Алина всё ещё улыбалась, глядя ей вслед.
Я поймал себя на том, что челюсть сжата так сильно, что ноют зубы. Вся челюсть. До висков.
– Что? – спросила она, заметив мой взгляд.
– Ничего.
– Егор, ну не начинай. – Она закатила глаза, но без злости. Скорее с лёгким раздражением.
– Я и не начинал.
Я отрезал ещё кусок стейка, прожевал, но вкуса не чувствовал. Только горечь во рту.
На сцене музыканты сменили ритм. Медленная, тягучая мелодия. Контрабас гудел низко, саксофон вздыхал.
Алина встала.
– Потанцуем?
Я не люблю танцевать. Особенно под джаз. Я вообще не люблю, когда меня разглядывают со стороны. Но она стояла, протянув руку, и смотрела с этим своим вызовом, от которого я никогда не мог отказаться.
Я встал.
Её ладонь в моей была тёплой и лёгкой. Она двигалась плавно, уверенно, как будто танец – это продолжение её тела, как будто музыка течёт у неё в крови. Я просто держал её, стараясь не наступить на ноги. Люди смотрели. На неё. На нас. Я чувствовал эти взгляды кожей.
И вдруг я понял одну простую и страшную вещь.
Я ревную Алину не к мужикам за соседним столиком. И даже не к тем, кто пялится на её задницу в этом чёрном платье.
Я ревную к этому миру.
Миру, где Алина – не моя. Где она принадлежит свету, аплодисментам, чужим глазам, восхищению, вниманию, публике. Где она – часть чего-то большого, что существует без меня.
– Ты чего такой зажатый? – прошептала она, смеясь, и её дыхание коснулось моего уха. – Расслабься.
– Я расслаблен.
– Неправда. Я чувствую. Ты как натянутая струна.
Она пахла дорогими духами и вином. Чуть сладковато, чуть терпко. Волосы касались моей руки, когда она поворачивала голову.
И мне хотелось одного – увезти её отсюда к чёртовой матери. Туда, где нет этих взглядов, этих мужиков, этого света. Туда, где она будет только моей. Хотя бы на одну ночь.
На ещё одну ночь.