Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 95 из 150

Миллер и продюсеры, которые следовали его модели, формировали новый тип поп-записи. Вместо того, чтобы непосредственно фиксировать игру музыкантов, они создавали трехминутные мюзиклы, подбирая певцов для песен так же, как продюсеры фильмов подбирают звезд на роли. Как Миллер сказал журналу Time в 1951 г.: «У каждого певца есть определенное звучание, которое удается ему лучше, чем другим. Фрэнки Лэйн — упорный работяга, человек, бьющий кулаками подушку, он апеллирует к простым эмоциям. Гаю Митчеллу больше подходят беззаботные песни; он возмужавший юноша, дарящий людям освобождающий подъем чувств. Клуни — дама из салуна, деревенщина по натуре»[755]. Этот образ мышления идеально соответствовал реалиям нового рынка, когда певцы вырабатывали уникальные идентичности, а хиты замещали собой телевизионные скетчи.

Помимо поиска интересного материала и подбора соответствующего ему исполнителя, новые продюсеры искали особенное звучание, которое заставит людей остановиться, обратить на песню внимание и немедленно распознать ее, когда она заиграет в другой раз. Как и в случае усвоения музыкальным бизнесом фолк— и кантри-материала, здесь можно усмотреть более масштабную тенденцию: электрические инструменты были не только громче своих акустических предтеч, но также способны были извлекать прежде неслыханный набор звуков. Вслед за электрогитарой появился электроорган и ранние синтезаторы, подобные Новакорду[756], «инструменту, который воспроизводит тон десятка инструментов». (Далеко не всех восхищало это описание: попытка Ферди Грофе представить Новакорд на Нью-Йоркской всемирной выставке 1939 г. тут же была пресечена AFM, так как профсоюз счел, что инструмент угрожает музыкантам потерей рабочих мест[757].) Настоящим волшебником звука был Лес Пол[758], записавший более тридцати хитов между 1948 и 1953 гг., который создавал высокотехнологичные коллажи, сочетавшие размноженный голос его жены, Мэри Форд, со звуком его электрогитары, также размноженным, ускоренным, замедленным и модифицированным. Дело было не только в технологиях как таковых: Уайтмен привлек первых слушателей звуком свистка, а по мере того, как свинговые оркестры сходили со сцены, появлялся все больший спрос на инструменты и их комбинации, способные сделать запись непохожей на другие. Пока был в силе запрет AFM, на короткое время стали крайне популярными оркестры губных гармоник — профсоюз не считал гармоники инструментами, — а коллектив The Three Suns сделался самым продаваемым инструментальным комбо благодаря характерному сочетанию звуков органа, аккордеона и электрогитары.

Миллер восхищался работами Пола, однако сам предпочитал необычные комбинации инструментов студийной обработке звука. Он был уверен, что лучшие записи получаются, когда музыканты и певцы собираются в одном помещении, слушают друг друга и понимают, что если кто-то ошибется или схалтурит, всем придется начинать процесс сначала. «Как артист может работать с заранее записанным материалом и наушниками на голове? — риторически спрашивал он в более позднее время. — Когда ты сидел в студии вместе с музыкантами и ощущал: вот то, что нужно, — это значило, что все вы взаимодействуете друг с другом. Это невозможно было объяснить; ты просто чувствовал, когда этого не случалось»[759].

Поэтому Миллер добивался своей версии саунда Леса Пола, используя полдесятка гитаристов одновременно, создавая «фирменные» инструментовки для своих регулярных певцов — клавесин Клуни, квартет валторн для Митчелла, — и собирая вместе одни из самых странных комбо в истории: репортер New Yorker описывал сессию Лэйна, на которой играли фортепиано, бас, орган, слайд-гитара, челеста, вибрафон, арфа и саксофон[760]. Не все эксперименты заканчивались удачно — даже Миллер признавал, что аккомпанемент волынок на записи Дины Шор был плохой идеей, — однако его воображение и готовность использовать новые подходы послужили источником вдохновения для целых поколений студийных новаторов.

Новый стиль создания записей соответствовал новым формам потребления музыки. Коллажи Миллера были предназначены для домашнего прослушивания: они должны были звучать по радио, из проигрывателей и телевизоров. Прежние поколения музыкальных звезд прорывались к славе на концертных площадках: Уайтмен в Aeolian Hall, Гудмен в Palomar, Синатра в «Парамаунт». Прорывом для Клуни явилась запись, не похожая на весь тот материал, который она исполняла вживую, — или, точнее, могла бы исполнить вживую, за исключением каких-либо особенных оказий, поскольку явно не собиралась ездить в туры с клавесином. Данный факт поставил перед певцами проблему. Беннетт жаловался: «Митч и Перси Фэйт настаивали на том, чтобы использовать своих парней, которые, конечно, были выше всяких похвал, но у меня наладилось такое взаимопонимание с моим трио, которое трудно установить со студийными музыкантами». С одной стороны, это значило, что Беннетту не нравятся его записи, но другой, потенциально более важный фактор заключался в том, что аудитория на концертах не слышала той музыки, которая с самого начала привлекла ее внимание к новым звездам. В результате Беннетт, попытавшись пробиться в более престижные залы, выяснил, что его поколение певцов не считается в достаточной степени компетентным, чтобы удерживать внимание изысканной публики: «В Вегасе обычно нанимали тех, кто пел в «Копакабане»[761], — вспоминал он. — И поначалу и там, и тут люди было слабо осведомлены о том, кто такие „записывающиеся артисты“, полагая, что это какая-то группа залетных гастролеров, которые не привлекут нужных клиентов. Они предпочитали старомодных легенд шоу-бизнеса вроде Софи Такер»[762].

Беннетт преодолел это препятствие и стал знаменитостью как «Копакабаны», так и Вегаса — даже в более поздние годы он был одним из немногих певцов, способных взять с собой в тур целый оркестр. Но большинство обычных исполнителей хитов того периода так и не сумели привлечь столь же лояльную концертную аудиторию, как у звезд предыдущих эпох, и причина была отчасти в том, что стиль их не отражал их собственных вкусов и манеру игры их групп, рождаясь в рамках новой студийной системы. Одним из основных факторов притягательности рок-н-ролльных исполнителей, появившихся в середине 1950-х гг., было то, что многие из них являлись самодостаточными группами с уникальным звуком, который они способны были воссоздать на сцене.