Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 94 из 150

В поисках необычного поп-материала Миллер пошел еще дальше. Успех Tzena, равно как и более ранние экскурсы сестер Эндрюс, показали, что бойкий этнический материал может нравиться самой широкой аудитории, и в 1951 г. Миллер взялся работать с песней Росса Багдасаряна (впоследствии придумавшего группу Alvin and the Chipmunks[741]) и драматурга Уильяма Сарояна, в которой под музыку старого народного танца на комическом армянском диалекте пересказывалась история, описанная в пьесе Кристофера Марлоу «Дидона, царица Карфагена». Миллер решил, что этот юмористический номер отлично подойдет Розмари Клуни, джазовой певице, которая с его помощью уже записала кантри-балладу, попавшую на двенадцатое место в хит-параде. Клуни, напротив, была в сомнении: она поглядела первые слова песни «Подойди к мой дом, мой дом / Я дам тебе конфетка…» (Come on-a my house-a, my house / I'm go

a give-a you candy…) и прекратила сессию, сказав Миллеру: «Нет, не думаю».

«Знаешь, что думаю я? — ответил он. — Думаю, ты сейчас вернешься, иначе я тебя уволю»[742].

К этому моменту Миллер уже не работал A&R в Mercury; он был королем поп-музыки в Columbia. Поэтому Клуни спела Come On-A My House под хонки-тонк-аккомпанемент клавесина, песня восемь недель оставалась на первом месте в хит-параде, и в течение полутора следующих лет Миллер регулярно приводил Клуни и клавесин в верхнюю двадцатку с поп-балладами, комическими кантри-песнями, дуэтом с Марлен Дитрих и итальянским диалектным номером, Botch-A-Me. Тем временем в исполнении Лэйна хитами стали яростная Jezebel с аккомпанирующими фламенко-гитарой и тамбурином и французское танго Jalousie. Затем Миллер подписал на лейбл Марайю и Миранду, южноафриканский дуэт, певший песни велда[743] в нью-йоркских кафе, и передал их наиболее привычный для аудитории материал Стаффорд, Лэйну, Дорис Дей[744] и Джонни Рею. Вскоре его студийный квартет, состоящий из четырех канадских парней и известный как The Four Lads («Четыре парня»), записал кавер на родезийскую песню в исполнении The Bulawayo Rhythm Boys под названием Skokiaan.

Таким образом, хиты крупных лейблов стали рождаться из более широкого набора источников, нежели прежде и, возможно, когда-либо впредь. Большое количество материала — например, текст The Four Lads о том, что они отправляются в «счастливую-пресчастливую Африку», — можно счесть китчем, однако он привлекал внимание как слушателей, так и певцов к самым разным — и весьма интересным — стилистическим направлениям. Оригинальная запись Skokiaan, сделанная The Bulawayo Rhythm Boys, вслед за поп-кавером песни, исполненным The Four Lads, попала в поп-чарты — первая африканская запись, которой это удалось, — равно как и несколько версий биг-бэндов, включая варианты Луи Армстронга и мамбо-оркестра Переса Прадо[745]. Вскоре наступило время полноценного бума мамбо, равно как и моды на калипсо[746] и полинезийскую экзотику. В 1952 г. среди хитов, оказавшихся на первом месте хит-парада, было два танго, бразильское шору[747] (пьеса Перси Фэйта Delicado, спродюсированная Миллером, в которой вновь звучал клавесин) и Auf Wiederseh'n Sweetheart, немецкая баллада, исполненная английской певицей Верой Линн.

Если жанровая широта была впечатляющей, то количество исполнителей было весьма небольшим. Фонтан региональной и этнической музыки, бивший до небес в военные годы, достиг предела своей мощности, а все «грубые» стили были отлакированы, как того требовал вкус среднего потребителя. Миллеру завидовали, его манеру копировали, но его же и презирали за то, что тот создал музыкальный эквивалент пищи, продающейся в автоматах, — продукт дешевый, однородный, легкоупотребимый и содержательно безвкусный. Поначалу казалось, что он согласен с этим мнением: он подчеркивал, что на Columbia также записывал Дюка Эллингтона и Сару Воэн[748], и пренебрежительно отзывался о своих поп-хитах. «Я бы сам ни за что не стал это все покупать, — сказал он журналу Time в 1951 г. — Такая работа не приносит никакого артистического удовлетворения. Свое музыкальное эго я удовлетворяю другими способами»[749]. Однако год спустя его тон стал гораздо более вызывающим: «Музыкальный снобизм — одно из проклятий музыкального бизнеса, — сообщил он Down Beat. — Множество самых красноречивых вещей было высказано очень просто, а простые вещи высказать сложнее всего на свете»[750]. Спустя тридцать лет он добавил: «Большинство людей в то время было озабочено тем, к какой категории принадлежит та или иная мелодия, но я просто смотрел на них как на обычные хорошие песни… Искусство можно найти во всем. Великий автор детективов является великим писателем. Можно сказать, что Ричард Роджерс[751] не Бетховен и не Бах. Это правда, но место есть для всех»[752].

Миллер гордился своим инструментальным талантом уметь выжимать все лучшее из любого материала на руках. Он сравнивал себя с легендарным R&B-продюсером Atlantic Records Джерри Векслером[753], — они были друзьями, и Векслер подсказал ему обратить внимание на Хэнка Уильямса, — указывая на то, что если Векслер находил уличные группы исполнителей ду-уоп[754] и тратил недели на репетиции с ними, то рецептом Columbia было использование профессионалов, которые могли прийти в студию и, не разогреваясь, записать четыре песни за три часа. Лучшие студийные музыканты понимают, что в какой ситуации сработает, могут моментально придумать необходимые приемы игры, чтобы подладиться под меняющуюся аранжировку, и безукоризненно исполнить их. Личные предпочтения здесь не имеют никакого значения и в некоторых случаях могут даже мешать текущей работе. Делом Миллера как поп-продюсера было создание поп-хитов, а не музыки, способной пережить столетия; и триумфом его было то, что под его руководством Columbia стала лучшим лейблом в области кантри-поп-музыки, и ее продукция доминировала в хит-парадах синглов с 1951 по 1954 г.