Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 96 из 150

Разумеется, у исполнителей рок-н-ролла были и другие качества, выгодно отличавшие их от их поп-предшественников, и прежде чем мы перейдем к этой теме, стоит поговорить о еще одной звезде, созданной Миллером, которая во многом предвосхитила сценическую манеру новой волны исполнителей. В 1951 г. подразделение Columbia, отвечавшее за R&B-репертуар, OKeh, записало песню под названием Whiskey and Gin Blues в исполнении певца из Flame Show Bar, главного черного ночного клуба Детройта. Голос на записи звучал подобно голосу Дины Вашингтон, однако на деле он принадлежал юному полуглухому белому гею по имени Джонни Рей. «Сейчас, по прошествии времени, я бы сказал, что это, вероятно, была первая рок-н-ролльная запись», — позже сообщит Миллер биографу Рея[763], и хотя на нынешний слух Whiskey and Gin звучит скорее как клубный блюз, диск, которые Миллер спродюсировал следом за этим, уже идеально подпадает под данное описание. Песня называлась Cry и впервые была записана черной певицей по имени Рут Кейси на небольшом нью-йоркском R&B-лейбле. Миллер добавил в музыку глокеншпиль[764] и вокальное многоголосие The Four Lads, однако хитом, продержавшимся на верхней строчке хит-парада двенадцать недель в начале 1952 г., песню сделала эмоциональная взвинченность, с которой ее спел Рей.

Рей обладал жутковато-хрупким голосом, в котором не было ни уютной теплоты крунеров, ни мощи Монро или Лэйна, и этот голос преодолел границы расы и жанра. Cry возглавила R&B-чарт, а Хэнк Уильямс выделил Рея как единственное в своем роде явление во всем поп-мире, сравнив его с Роем Экаффом: «Он искренен и показывает, что искренен. Именно поэтому он популярен — на мой слух он звучит так, словно искренность важна для него»[765].

То, что Рей — не просто «студийный артист», стало понятно довольно быстро. Его выступления были клубным эквивалентом того, что Марлон Брандо делал в фильме «Трамвай „Желание“»; их агрессивная страстность резко контрастировала с театральной сексуальностью, которую выказывали предыдущие звезды. Когда его пригласили петь в «Копакабану», он воспринимался там отчасти как комедийный исполнитель: Клуни вспоминала, что он демонстрировал «манеру поведения, которую позже возьмут на вооружение рок-звезды… все ждали, когда он упадет на колени, станет рыдать и выделывать прочие нелепые штуки, никогда прежде не виданные на сцене клуба»[766].

Рей понимал всю неоднозначность своей привлекательности. «Они приходят смотреть на фрика, — сказал он Saturday Evening Post. — Они хотят понять, что у этого парня на уме. Я знаю, что им нужно. Я заставляю их чувствовать, я проникаю в их души, хватаю какую-нибудь глубоко запрятанную эмоцию и выдергиваю ее наружу»[767].

Миллер сделал Рея звездой, однако их совместная работа продемонстрировала ограничения его продюсерского стиля. «Я не хотел, чтобы Джонни был знаменит только своей „черной“ манерой пения», — вспоминал он[768], и вскоре Рей по его указанию исполнил стандарты с легким свингом, сентиментальные рэгтаймы и пару кантри-фолк дуэтов с Дорис Дэй. Казалось, что Рей вполне доволен подобным материалом — он был сыном скрипача, игравшего на деревенских танцах, и вырос, слушая записи свинга, — однако весь этот набор стилей едва ли соответствовал его уникальному таланту. Даже когда в 1956 г. он спел кавер R&B-песни, Just Walking in the Rain авторства ду-уоп-коллектива The Prisonaires, Миллер сопроводил его пение свистом, придавшим записи беззаботный, в стиле Джина Келли, характер, контрастирующий с одинокой меланхолией оригинала.

Безудержная страстность, отличавшая многих R&B-исполнителей (а вскоре и рок-н-ролльных), у Миллера была под подозрением: «Эмоции не делают хитов, — говорил он. — Я всегда объясняю певцам: эмоции — это не то, что вы чувствуете. Это то, что вы заставляете чувствовать слушателя. Сами же вы должны оставаться хладнокровными и понимать, что вы делаете. Вы можете петь слегка сорванным голосом, если этого требуют слова, — и делать всякие такие мелочи. Вот в этих случаях и нужен хороший продюсер»[769].

Миллер, по своему обыкновению, рассуждал как студийный профессионал. Несмотря на открытость необычным стилям и любовь к странным сочетаниям инструментов, он разделял со своим поколением концепт «хорошей музыки». Стандарты этого поколения были сформированы на музыкальных уроках, академических концертах и в процессе работы с блестящими профессионалами, которые набирали концертные оркестры и биг-бэнды и управляли ими. Увлеченность этих людей фолк-номерами, кантри-песнями и блюзом была того же свойства, что и удовольствие, испытываемое поваром высокой кухни от свежего мяса и овощей: они рассматривали подобную музыку как сырой материал, который следует улучшить путем обжарки, добавив затем немного розмарина плюс сливки для мягкости вкуса.

До определенной степени это все еще был подход Уайтмена. Всего тридцать лет прошло с тех пор, как он «вывел джаз в люди», и те, кто в настоящее время управлял музыкальным миром, родом были из той эпохи. Миллер и Лэйн создали образец для десятков будущих тем фильмов-вестернов, записав версию песни High Noon (Do Not Forsake Me); автором ее был композитор Дмитрий Тёмкин, русский эмигрант, прославившийся организацией европейской премьеры Rhapsody in Blue и исполнением на ней партии фортепиано. Есть некоторая странная ирония в том, что в то время, когда ковбои считались апофеозом американской добродетели, а Россия — самым опасным врагом Америки, саундтреки к вестернам, становившиеся образцами жанра, писал человек, любивший прерии потому, что они напоминали ему о степи[770]. Возможно, дело было в том, что, как когда-то сказал Джеймс Риз Юроп, только негры и русские имеют подлинно крестьянские души.