Страница 85 из 150
Бум свинга фундаментально переменил отношение белой Америки к черной музыке. Свинг воспринимался как интернациональный стиль, в рамках которого белые и черные музыканты, даже работая по большей части в разных оркестрах, рассматривались как часть одного движения, играли вместе джемы, носили одну и ту же одежду и использовали один и тот же сленг. В силу этого целое поколение белых поклонников полагало себя частью своего рода клуба для посвященных, в котором гарлемская мода определяла не только стиль музыки и танца, но также и одежду, язык и мироощущение. К 1938 г. этот клуб стал настолько социально заметен, что степенный журнал New York Times[671] опубликовал словарь модной (hep[672]) терминологии и даже выказал понимание того, что подобные словари по самой своей природе вещь «немодная» (unhep), отметив, что список, который он предоставляет, «предлагается вместе с предостережением о том, что четверть свинговой лексики естественным образом слетает с языка негритянского свингового музыканта, остальная ее часть — результат тщательной работы пресс-агентов, а целиком ею пользуются только позеры (ickie)» (человек-ickie в данном случае определялся как «тот, чью любовь к свингу превосходит лишь непонимание его»)[673].
В военные годы ряды модников (hepcats)[674] — будь они позерами или нет — пополнились десантом из-за пределов джазового мира. По радио и в кино для звезд вроде Джорджа Бернса[675] или Грейси Аллен[676] стало обычным делом пытаться произнести фразы вроде Gimme some skin, Jack. Lock it, sock it, and put it in your pocket[677])[678]. Впервые в американской истории люди самого разного социального статуса и самых разных оттенков кожи усвоили черную моду в качестве непременного условия городского модерна. Работы сестер Эндрюс хорошо показывают, во что к тому моменту превратился мейнстримный джайв. В отличие от своих ролевых моделей, сестер Босвелл[679], чьи новоорлеанские корни и феноменальное чувство темпа и фразировки превратили их в самую новаторскую вокальную группу в джазе, сестры Эндрюс практически не имели дела с импровизационными, наиболее сложными аспектами джаза. Они вдохновлялись Гленном Миллером, чье оркестр свинговал как хорошо смазанная и откалиброванная машина, так что, в отличие от сестер Босвелл, их невозможно было принять за группу черных исполнительниц. И тем не менее в 1941 г. в комедии с участием Эббота и Костелло[680] под названием «На флоте» неуклюжая парочка главных героев забредала в танцзал как раз вовремя, чтобы увидеть, как сестры дают друг дружке пять, распевая: «Если хочешь пожать мне руку так, как это делают в Гарлеме / Вытяни руку вперед и кричи „Дай пять, мой друг!“» (“If you want to shake my hand like they do it in Harlem / Stick your hand right out and shout, 'Gimme some skin, my friend'”). Тремя годами позже Кросби и сестры, попав на первое место хит-парада с песней There'll Be a Hot Time in the Town of Berlin, использовали тот же прием, исполняя слова «Они прогуляются по гитлеровскому рейху / И заменят „хайль“ на „дай пять“» (“They're go
a take a hike through Hitler's Reich / And change the 'heil' to 'gimme some skin'”). Данная фраза, к слову, не является единичным примером сленга в их репертуаре, хотя всплывает уже не раз а этом абзаце. Сестры создали целый поджанр джайва и в 1944 г. попали на первые строчки хит-парадов одновременно с песней Луиса Джордана Is You Is or Is You Ain't (Ma Baby)? и исполненной трио Кинга Коула Straighten Up and Fly Right.Нынешняя мода вовсе не была новой формой минстрел-шоу: белые хипстеры воспроизводили манеры черных, а не насмехались над ними. Тем не менее она не являлась и приметой наступившей расовой гармонии. Свинг, разумеется, был важным фактором процесса расовой интеграции американской культуры, однако большинство белых поклонников свинга, несмотря на свое экспертное знание гарлемского сленга, редко оказывались рядом с черными и не сказать чтобы очень этого желали. Танцы оставались по большей части сегрегированной активностью: часть оркестров рутинно играла в главных танцевальных заведениях по два концерта подряд; один из них был «белым» вечером, другой — «черным»; и если вход разрешался представителям обеих рас, то в заведении все равно были раздельные места для белых и черных, и веревка, натянутая поперек танцевальной площадки, препятствовала любым попыткам смешения (в некоторых регионах ситуацию еще больше осложняло наличие танцоров-латино и коренных американцев, но подобные случаи задокументированы куда хуже). Даже когда представители разных рас смешивались, никто не смел игнорировать структуру властных отношений: особенно отважные белые танцоры могли пойти на танцы для черных или подлезть под веревку на их сторону, но ни один черный не обладал сходной свободой проникновения на белую территорию.