Страница 74 из 150
Глава 10 Проблема технологий
Звукозаписывающий бизнес перерезает нам глотки. В Нью-Йорке музыка звучит по всему городу со стен и потолков, но вы не найдете здесь ни одного музыканта, выступающего вживую… Мы становимся штрейкбрехерами по отношению к самим себе[580].
Летом 1941 г. обозреватель Metronome посетил утреннее шоу Вона Монро в нью-йоркском театре «Парамаунт». Монро был в то время одним из самых популярных певцов, с оперным баритоном и романтическим внешним видом, чья песня There I Go возглавила чарты в 1940 г.; ныне его помнят за его знаменитые версии Let It Snow, Let It Snow и Ghost Riders in the Sky. То есть мы помним Монро благодаря записям, — в силу чего весьма любопытно читать, как обозреватель насмехается над его попытками презентовать себя в качестве записывающегося артиста:
Вон дал понять парням и девицам, что знает, в какой степени их благосклонный прием его и его группы обусловлен записями, а потому подавляющую часть шоу построил вокруг своих дисков, начав с песни Salud, Dinero y Amor. [Затем он спел] еще одну аранжировку с пластинки, There'll Be Some Changes Made. <..> Вон не имел никакого представления о происхождении The Donkey Serenade[581], которую исполнил следующей под аккомпанемент группы. «Еще одна наша запись, знаете ли». Ребята в зале знали[582].
Спустя пару лет никто в зале уже не счел бы странной мысль о том, что исполнитель рассчитывает на знакомство аудитории с его или ее записями, а в следующие десятилетия для поп-звезд стало естественным ездить в туры, программа которых состояла в основном из живых исполнений записанных хитов. В начале 1940-х гг. это, однако, все еще была довольно новая идея. Записи проиграли радио в 1920-е гг., а остатки этого рынка добила Депрессия. Однако после отмены сухого закона стали популярны музыкальные автоматы и диск-жокеи, так что к 1941 г. музыкальный бизнес оказался вовлечен в горячую дискуссию между владельцами радиосетей и издателями записей, которые настаивали на том, что пластинки теперь играют все более важную роль как средство популяризации хитов. Все эти перемены приблизили эволюционный скачок, который, по-видимому, был неизбежен: как только стало возможным производить высококачественные записи выступлений, слушатели естественным образом стали думать о них как об эталонных версиях исполнения.
Более старшей аудитории идея того, что музыкант станет на сцене исполнять концертные версии своих записей, казалась довольно странной, однако молодые поклонники приняли ее как нечто само собой разумеющееся. Так что у музыкантов появилась новая форма ответственности: отныне они должны были не только играть настолько хорошо, насколько это было в их силах, но также и оправдывать ожидания поклонников, которые часто знали их записи лучше них самих. «Одной из наших проблем тогда, когда записи стали популярны, оказалось то, что парни не умели играть всегда одно и то же соло, — вспоминал Сай Оливер, один из основных аранжировщиков оркестра Джимми Лансфорда. — Мы приходили в танцзал, в котором каждый присутствующий знал все соло на наших записях, и если кто-то из нас начинал играть что-то, отличающееся от них, все были разочарованы»[583]. В силу того, что конкретное соло, попавшее на диск, чаще всего было одним из многих вариантов, игравшихся на сессиях, — не говоря уже о тех версиях, что импровизировались во время живых выступлений, — когда пластинка становилась хитом, музыканты вынуждены были садиться и заново выучивать вариацию, сыгранную ими во время записи, с момента которой могли пройти месяцы. Бадди Дефранко[584] жаловался, что его кларнетное соло на записи оркестром Томми Дорси пьесы Opus #1 (сочиненной Саем Оливером) стало для него обузой после того, как Дорси настоял на одинаковом его исполнении всякий раз, когда коллектив играл песню, что иногда происходило несколько раз за вечер. Для него это соло было чем-то, что он сыграл однажды по случаю, однако для любого поклонника, влюбившегося в запись, оно сделалось единственно возможным[585].
Растущее значение записей во многом было обусловлено появлением программ диск-жокеев, равно как и снижением цены на пластинки в силу успеха демпинговой политики лейбла Decca. Основным фактором этого процесса, однако, судя по всему, были повсеместно распространившиеся музыкальные автоматы. Статья о Гленне Миллере, напечатанная в 1940 г. в Newsweek, называлась «Король музыкальных автоматов», а бизнес-пресса тех дней постоянно обсуждала хиты, которые сделались популярными благодаря музыкальным автоматам, а не радио (чаще всего в качестве первых образцов подобного рода пьес назывались песни Арти Шоу Begin the Beguine и Вилла Глахе Beer Barrel Polka, вышедшие в 1938 и 1939 гг. соответственно).
Музыкальные автоматы per se не были какой-либо новинкой: первые фонографы, которые привлекли внимание аудитории, были никелодеонами (nickelodeons), игравшими после того, как в них опускалась монета. Однако они могли проигрывать единственную запись, которую приходилось слушать через головные телефоны. Данная технология существенно улучшилась в 1910–1920-е гг., однако к тому времени интересы рынка уже сместились в сторону домашних «виктрол». И лишь после отмены сухого закона к музыкальным автоматам вернулась прежняя слава. Новые устройства были громкими, обладали хорошим электронным усилителем, и в них можно было загружать до двадцати и более пластинок, которые автоматы проигрывали с двух сторон, предлагая, таким образом, потребителю выбор из множества песен. В 1933 г. в США существовало примерно 20–25 тысяч автоматов; к концу десятилетия их уже было от 350 до 400 тысяч[586]. Еще более внушительным представляется масштаб их доминирования на рынке звукозаписи: к 1940 г. регулярные подсчеты показывали, что почти половина пластинок, проданных в США, покупается для того, чтобы обслуживать музыкальные автоматы, а некоторые выкладки давали даже цифру в 60 %.