Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 75 из 150

Хотя они стояли и в ресторанах, и около автоматов по продаже газированной воды, и даже в салонах красоты, по большей части они ассоциируются с тысячами баров, заменивших спикизи эпохи сухого закона. Слово juke[587] (или jook — устная культура не придает слишком большого значения орфографии) являлось южным сленговым названием таверн для пролетариата или же танцевальных заведений. Работники индустрии производства автоматов опасались, что это слово придаст их продукции вульгарные коннотации, и боролись с его употреблением в течение всех 1940-х гг., однако большинство слушателей данные коннотации явно устраивали. До эры сухого закона стандартным инструментом в танцевальных залах было фортепиано, но ныне вновь открывавшиеся заведения предпочитали устанавливать у себя автоматы. Для посетителей машины были удобны тем, что могли исполнять музыку куда более широкого стилистического спектра — группа, играющая польку, за которой следует «сладкий» оркестр, сменяемый комбо, играющим джамп-блюз[588], — записанную крупнейшими звездами. Для владельцев баров аппараты, которые играют, когда в них опустишь монету, имели множество преимуществ. Еще во времена механических пианино реклама уже подчеркивала, что музыкальная машина «никогда не устает, не состоит в профсоюзе, работает сверхурочно без дополнительной оплаты, никогда не делается мрачной или вялой, не имеет дурных привычек, постоянно в отличной форме и всегда готова к работе»[589]. Кроме того, если музыкальным группам владельцы заведений вынуждены были платить, то поставщики музыкальных автоматов сами платили хозяевам баров за предоставленное место.

Механические пианино требовали определенных первоначальных инвестиций, в то время как музыкальные автоматы принадлежали «операторам», которые устанавливали их в барах и заведениях бесплатно для хозяев, платили владельцам проценты с дохода и брали на себя полную ответственность за исправное состояние автоматов, равно как и за наполнение их музыкальными новинками. Типичный оператор владел сотней машин, покупал пластинки оптом и внимательно следил за тем, благодаря каким песням в аппараты сыпалось больше всего центов, меняя по две подборки дисков в неделю в каждом из заведений. В результаты машины функционировали как крошечные радиостанции, проигрывающие «топ-40» песен, подобранных под вкусы каждого локального сообщества. Разумеется, они отличались от радиостанций по многим параметрам — самым очевидным отличием было то, что в данном случае потребитель должен было платить по пять центов за песню, — однако, как вскоре приметили критики и бэндлидеры, успех песни, проигрываемой в музыкальном автомате, мог конвертироваться в местную и даже национальную популярность. В 1940 г. Джимми Дорси отмечал, что «благодаря музыкальным машинам фонографическая запись для бэндлидера стала значить больше, чем выступление на радио»[590].

В то же время радио по-прежнему проигрывало множество пластинок, иногда сообразуясь с отчетами о тенденциях в мире музыкальных автоматов. Рождение профессии диджея в ее современном виде обычно связывают с нью-йоркской программой Make Believe Ballroom, которая появилась в эфире в 1935 г. вместе со своим сладкоречивым ведущим Мартином Блоком. Блок унаследовал как название, так и формат передачи от лос-анджелесского ведущего по имени Эл Джарвис, так что концепт программы восходил еще к 1920-м гг.: суть его состояла в том, чтобы проигрывать пластинки, создавая при этом впечатление прямого эфира. Этот формат был настолько обычным явлением на небольших радиостанциях, что в 1928 г. Федеральная комиссия по радио постановила, чтобы каждая проигрываемая запись эксплицитно определялась как таковая. Не все станции последовали этому правилу, а потому в 1930-е гг. Фред Уоринг и Пол Уайтмен при поддержке недавно сформированной Национальной ассоциации исполнителей подали в суд иск с требованием запретить проигрывание в эфире их дисков. Уоринг был особенно воинственно настроен в данном вопросе. Он зарабатывал более 10 000 долларов за одно выступление на радио и понимал, что не сможет устанавливать подобные расценки, если радиостанции начнут покупать его пластинки по цене десять долларов за штуку и заводить их практически в тех же самых программах.

Верховный суд Пенсильвании поддержал его иск, вдобавок приняв аргумент Уоринга, согласно которому его интерпретации популярных песен являются «столь оригинальными и высокохудожественными творениями… [что] поднимают интерпретацию до уровня самостоятельных произведений искусства»[591]. Потенциально это решение было катастрофическим для всех областей популярной музыки. Практически все соглашались, что записанная нотами песня является основой музыкального бизнеса, и стандартные отчисления за выступления — живые или в записи — выплачивались только композитору, автору текста и издателю. Решение по иску Уоринга автоматически делало пластинку равноценной нотной записи и наделяло исполнителя такими же правами, как и автора. Данная ситуация угрожала сорвать крышку с банки, полной пауков, так как в группе, состоящей из множества исполнителей и аранжировщика, было практически невозможно сказать, кто именно сделал тот или иной вклад в создание композиции, — что сам Уоринг предусмотрел, зарегистрировав свой оркестр в качестве организации, каковой факт делал все, созданное коллективом, его собственностью. Однако ничего страшного не произошло. Уайтмен проиграл сходный иск в суде Нью-Йорка — это означало, что решение по иску Уоринга имеет силу только в рамках штата Пенсильвания, и данная стратегия атаки вскоре потеряла свою актуальность. Уоринг продолжал свою персональную борьбу, отказавшись делать записи вовсе (он переменил это решение только в 1940-е гг.), однако большинство бэндлидеров решило, что проигрывание на радио их пластинок скорее будет им на пользу, нежели во вред.