Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 65 из 150

Ломбардо стал национальной сенсацией в конце 1920-х гг., и к 1930-м его звук пытались имитировать практически все, как минимум на концертах, и некоторые из наиболее успешных новых ансамблей — оркестр Яна Гарбера[498], например, — были практически двойниками его оркестра. Это справедливо не только для белых групп: Луи Армстронг постоянно называл Royal Canadians своим любимым коллективом и принял их за образец, когда стал популярен настолько, чтобы позволить себе нанять секцию саксофонов. Влияние Ломбардо можно расслышать в тихом звуке саксофонов на эллингтоновских Black and Tan Fantasy и Cherry в исполнении оркестра Маккинни Cotton Pickers, которая была переработкой Little Coquette Ломбардо[499]. Факт того, что подобных примеров немного, связан вовсе не со стилями игры тогдашних оркестров, а с принципами формирования репертуара звукозаписывающих компаний. Одним из «фирменных» номеров Флетчера Хендерсона было попурри из вальсов, каждый из которых имел в названии слово rose[500] — во время своей работы в Roseland[501] он даже носил розовые костюмы и покрасил машину под цвет одежды, — однако оно так и не было записано, и они с Энди Кирком оба жаловались, что звукозаписывающие компании разрешают им писать только «горячие» диски для «расового» рынка, игнорируя весь их широкий «сладкий» репертуар. «Все то время, что мы делали „расовые“ записи, мы также играли поп-мелодии, романтические баллады и вальсы для танцующей публики, — вспоминал Кирк. — Но люди, контролирующие репертуар и дистрибуцию в Brunswick и Vocalion, даже и не думали об этой стороне нашего оркестра… Все это было частью расового устройства общества и климата тех времен»[502].

Армстронг, Эллингтон, Хендерсон и Кирк основные деньги зарабатывали, играя музыку для белых танцоров, и подобная работа неизбежно оказывала влияние на принимаемые ими музыкальные решения. Однако большое количество черных танцоров тоже любило мягкую, успокаивающую музыку. Об этом легко забыть, потому что дебаты на тему «горячее против сладкого» часто интерпретируются как сражение афроамериканских ритмов и вкусов с европейско-американскими. Для черных танцоров 1920-х, 1930-х и более поздних годов ритмы, озадачивавшие их белых коллег, были вполне комфортными, однако это не значит, что они любили только такие ритмы. Элла Фицджеральд, которая начала свою карьеру в середине 1930-х гг. в оркестре Чика Уэбба, работавшего в Savoy Ballroom, жаловалась позже, что «теперь все такое быстрое и почти нигде невозможно услышать вальс… а это ведь такой прекрасный танец. Помните, как его танцевали в Savoy?»[503]

Мне не удалось найти больше ни единого упоминания о том, что в Savoy танцевали вальсы, однако это не удивительно. Гарлемские танцзалы от прочих подобных заведений отличало акробатическое мастерство танцоров линди-хопа, а потому было совершенно естественным, что люди вспоминали эти места как средоточие самой «горячей» музыки в Америке. Но даже в те вечера, когда оркестр Уэбба поднимал всех присутствующих на битву за корону короля или королевы свинга, в Savoy играл и другой, дающий танцорам передышку оркестр, управляемый старомодным, в стиле Теда Льюиса, кларнетистом Фессом Уильямсом. Один из посетителей вспоминает, что «в танцевальном зале существовало правило, согласно которому здесь должны звучать медленные и печальные песни, чтобы парни Чика потом могли появиться в всей своей сияющей славе»[504]. Подобный контраст, разумеется, подчеркивал сильные стороны Уэбба, однако отделения, в которых играл Уильямс, предоставляли возможность более спокойным танцорам старшего возраста выйти на площадку. Эти более взрослые танцоры, хотя и не появляются в исторических книгах, были довольно многочисленны: в 1930 г. рекорд заполняемости Savoy в 3716 платных посетителей был поставлен во время редкого выступления не кого иного, как Гая Ломбардо[505].

Опять-таки, нам следует обращать внимание не на экстраординарные коллективы или уникальных танцоров, но на обычные желания людей, вечером после трудового дня пришедших отдохнуть и получить удовольствие. Или же, другими словами, нам следует помнить, что больше всего белых людей — включая историков музыки — в черной культуре восхищало то, что менее всего походило на белый мейнстрим, однако данный факт не должен сбивать нас с толку и заставлять принимать отличительные черты черной культуры за ее собственный мейнстрим. Черные потребители покупали в больших количествах записи Флетчера Хендерсона в то время, когда основная масса белых поклонников музыки едва ли слышала его имя, однако коллекционер, прочесывающий Гарлем в поисках редких дисков в 1930-е гг., отчитывался, что он, несмотря ни на что, обнаружил здесь больше пластинок Ломбардо, нежели Хендерсона[506]. Почему бы и нет? Как вспоминал Панама Фрэнсис, игравший на барабанах в домашнем оркестре Savoy в течение шести лет: «Гай Ломбардо делал офигенный бит! В нем не было свинга, но зато какой был ритм!» Или, как писал критик Metronome Джордж Саймон, Ломбардо «знал, как подобрать мелодии, формирующие определенное настроение, интимное, уютное настроение… [Его оркестр] создавал последовательность ровных, ненавязчивых ритмов, под которые было настоящим удовольствием вывести свою девушку на площадку и кружить ее настолько ловко, насколько ты мог. Если ты умел хоть немного танцевать, ты мог танцевать под музыку Ломбардо»[507]. А большинству людей, вне зависимости от их расы, музыка нужна ровно для этого.