Страница 58 из 150
Глава 8 Дети Уайтмена
У нас не было желания изменить мир с помощью музыки. Мы хотели просто заработать на жизнь и получить от своего занятия как можно больше удовольствия[447].
ЧАСТО говорят, что история пишется победителями, но для поп-музыки это едва ли справедливо. Победители в данном случае обычно танцуют, в то время как историки сидят за столами, усердно составляя музыкальные хроники из материала, который давно уже не звучит на радио. Да и не только историки: люди, которые решили, что умеют писать о популярной музыке, как правило, далеки от среднего потребителя и посетителя вечеринок и часто презирают вкусы и манеры поведения своих более веселых и многочисленных современников.
Один из примеров, подтверждающих вышесказанное, состоит в том, что почти вся история поп-музыки и подавляющее большинство ее критики вплоть до 1980-х гг. — а во многом и до сегодняшнего дня — написаны мужчинами, хотя основные поп-тренды поддерживаются женщинами. Как писал в 1924 г. Винсент Лопес, один из главных соперников Пола Уайтмена, «успех публичных танцзалов зависит от того, пользуются ли они популярностью у посетителей женского пола»[448]. Причиной здесь, как объяснил мне блюзовый певец Литтл Милтон семьюдесятью годами позже, является то, что если ты намереваешься привлечь одних мужчин, ты привлечешь только мужчин; но если ты привлечешь женщин, то «собственно, ты можешь рассчитывать на то, что каждая женщина приволочет за собой как минимум трех мужиков. Можешь смеяться, но по моему опыту и наблюдениям это чистая правда». В целом, американские женщины танцуют оттого, что хотят танцевать, а американские мужчины танцуют потому, что хотят быть рядом с женщинами. По этой причине самой популярной будет та музыка, которую предпочитают женщины. Это, разумеется, справедливо не всегда, но — если мы оставим в стороне гей-субкультуры — оказывается правдой в подавляющем большинстве случаев по всей стране и для всех возрастов и этнических групп. Арти Шоу[449] вспоминал, что в самом начале своей карьеры, когда он играл по китайским ресторанам Кливленда в середине 1920-х гг., «ранние сессии были чем-то вроде обеденных посиделок, куда ходили офисные девицы, которые между порциями лапши танцевали друг с дружкой, так что зал был заполнен одними женщинами, молодыми и старыми»[450]. На то, чтобы затащить в танцзал в то же время хотя бы одного мужчину, потребовался бы отряд платных танцовщиц[451].
Когда я только начинал заниматься музыкой 1930-х гг., то позвонил нескольким знакомым, которые были достаточно пожилыми, чтобы помнить то время отчетливо. Первой из них была женщина за семьдесят. Когда я спросил ее, что она слушала, когда была подростком, она ответила, что они с подругами практически каждый день шли к кому-нибудь домой после школы, включали радио и танцевали. «Там были только девочки, само собой, — сказала она, — мы танцевали друг с дружкой». Какие группы они предпочитали, она не помнила. Они просто крутили настройку радио до тех пор, пока не находили музыку, которая им нравилась.
Затем, надеясь составить себе впечатление о еще более отдаленных временах, я позвонил женщине, которая была на десять лет старше первой. Ее воспоминания были идентичными. Они с подружками начали танцевать в раннем подростковом возрасте, около 1929 г., и, опять-таки, без присутствия мальчиков. Когда я спросил, какую группу они любили, она сразу назвала оркестр Бенни Гудмена. Гудмен не имел своего оркестра до 1934 г., а его успех двумя годами позже традиционно считается поворотным моментом, с которого начались свинг и эра биг-бэндов, но моя корреспондентка совершенно не смутилась этим анахронизмом. «Ой, нам было все равно, — сказала она, смеясь над моим непониманием. — Тогда было много других групп. И музыка по большей части была одна и та же. Они все играли танцевальную музыку».
Последнее предложение отражает фундаментальную истину 1930-х гг.: под каким бы названием кто ее ни помнил — джаз, свинг, «сладкая», «горячая», «новая», «слезливая» или хоть «Микки-маус», — музыка, которую играли все тогдашние группы, была танцевальной, а это значило, что основной задачей коллективов было выманить аудиторию на танцпол, а не создать для нее уникальную слушательскую атмосферу. Данное положение дел раздражало некоторых музыкантов и поклонников, и в джазовом сообществе пренебрежительное отношение к женским вкусам вскоре стало своего рода клише. По словам автора журнала Down Beat[452], «существует два типа женщин — одни не любят джаз и признаются в этом, другие же не любят джаз, но говорят, что любят его»[453].
Эксперты-мужчины не отрицали, что женщины любят танцевать и что все музыкальные коллективы стараются им угодить, но они принимали эту идею с довольно кислой миной. «О да, все оркестры обязаны играть романтические мелодии для дамочек», — брюзжали они. И это была чистая правда. Разделение на «сладкую» (sweet) и «горячую» (hot, она же «свинговая») музыку, которое рутинно проводилось в то время в музыкальном сообществе и нашло свое отражение в раздельных опросах о популярности, публиковавшихся в журналах Metronome[454] и Down Beat, на деле связано было с делением оркестров на те, что всю свою карьеру построили на исполнении «сладкой» музыки, и на коллективы, которые играли сладкую музыку лишь время от времени. (Некоторые ансамбли, вроде оркестров под управлением Томми Дорси и Гленна Миллера, регулярно побеждали в обоих категориях.) Существовало множество ансамблей, которые никогда не пытались свинговать так агрессивно, как коллективы Бейси или Гудмена, но не было ни одного, который хотя бы раз не попытался звучать так же романтично, как оркестр Ломбардо. Разумеется, чистая правда, что романтическая музыка больше привлекала женщин, чем мужчин, — так же, как правда и то, что крунеры вроде Валле и Кросби (а позднее и Синатры) свои карьеры выстроили благодаря способности доводить женщин до обморока.