Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 59 из 150

Однако нечто может одновременно быть правдой и уводить от правды. Мужчины-поклонники тех или иных танцевальных групп изучали музыку своих героев с усердием, которое, кажется, почти совсем не было свойственно их подругам (если, конечно, у них были подруги), и в их воспоминаниях о той эпохе всегда встречается в том или ином виде фраза: «Парни обсуждали персонажей биг-бэндов так, словно говорили об игроках бейсбольной команды»[455]. Утверждение это означает, что «парни» знали каждого трубача и барабанщика по имени, однако выбор предмета сравнения указывает, что данное знание было признаком принадлежности к мужскому клубу. Записи танцевальных оркестров были подобны бейсбольным карточкам, и их коллекционеры выказывали такое же презрение в адрес девушек, которые не могли назвать всю ритм-секцию ансамбля Casa Loma Orchestra[456], какое они выказывали и в адрес тех дам, что не способны были перечислить состав инфилда[457] команды Dodgers[458]. Будучи коллекционерами записей и музыкальными фанатиками, эти мужчины естественным образом склонялись на сторону тех коллективов, которые в своем творчестве были изобретательны, уникальны и способны создавать эффектные аранжировки и невероятные соло, и их всегда расстраивало, что многие из их товарищей предпочитали таким группам лощеные коммерческие ансамбли, способные только на то, чтобы играть ровный танцевальный бит[459]. Однако даже такие любимцы студентов колледжей, как Casa Loma, существовали не за счет поддержки небольшого числа фанатичных поклонников, вечно толпившихся рядом со сценой, но на деньги сотен парочек, нежащихся друг у друга в руках в танце или же обнимавшихся по углам. И когда ансамбли эры свинга перешли к более быстрым, агрессивным ритмам, по-прежнему именно женщины тащили своих кавалеров на танцевальный пол, так же, как они делали это в буйные времена turkey trot и чарльстона, — а боевые отряды мужчин-критиков и коллекционеров записей опять ставили в оборонительный порядок свои риторические повозки, образовывая новый клуб поклонников, для которых большие свинговые оркестры были оружием уничтожения непорочной новоорлеанской традиции или же смирительной рубашкой, о необходимости сорвать которую вещали первые пророки бопа[460]. Однако я забегаю вперед.

В начале 1930-х гг. Casa Loma Orchestra был самым коммерчески успешным белым коллективом, специализировавшимся на том, что тогда именовалось «горячей» музыкой. Их фирменные «хиты-убийцы» (killer dillers), Casa Loma Stomp и White Jazz (за ним вскоре последовали Black Jazz и Blue Jazz), которые пытались имитировать многие белые и черные ансамбли, проложили дорогу Бенни Гудмену и создали стратегию успеха групп со «смешанным» репертуаром — вроде оркестров, возглавляемых черными бэндлидерами, такими как Джимми Лансфорд и Кэб Кэллоуэй[461]. Их главной песней, однако, была болезненно романтичная Smoke Rings, одна из величайших мелодий для медленного танца той эпохи и куда более типичный пример того, что в то время ожидал от танцевального оркестра обычный юный танцор. В 1931 г. колумнист Metronome объявил, что «мягкая, негромкая мелодия» лучше соответствует нынешнему, более спокойному настроению народа: «Безумное послевоенное десятилетие подошло к концу… Люди устали от шумного джаза и обращают свой томящийся взор к цветам и тенистым тропинкам, по которым когда-то гуляли наши предки… Девушку-флаппера сменила „мисс“, которая, сохранив свою свободу, сделалась более нарядной и соблазнительно женственной»[462].

Будучи цеховым журналом профессиональных музыкантов, Metronome в целом придерживался консервативных взглядов, всегда подчеркивая вечную ценность вальсов, театральных оркестров (из-за звукового кино оказались выброшены на улицы десятки тысяч музыкантов, но журнал заверял своих читателей, что зрители вскоре взбунтуются и потребуют вернуть в кинотеатры живую музыку), академического обучения и бесподобного качества мелодий Tin Pan Alley до варварского нашествия радиовещания. Действительно, люди в начале 1930-х гг. устали от «суровой реальности», однако то была не реальность послевоенных лет — безумные танцевальные движения флапперов всегда интепретировались как полет в волшебный мир — но реальность Великой депрессии. Если рассмотреть происходившее тогда в широком культурном контексте, то, вероятно, можно утверждать, что предрасположенность к спокойным мелодиям и в самом деле отражала некоторую томительную тягу к стабильному безопасному миру — мифологическому образу мира, существовавшего до Первой мировой войны и биржевого коллапса. Однако если мы взглянем на это с музыкальной точки зрения, то обнаружим, что запрос на быстрые синкопированные ритмы существовал еще со времен Сузы, так что склонность к медленным танцам начала 1930-х гг. скорее будет выглядеть как определенная тенденция современности. Эта склонность была, безусловно, романтической, но отнюдь не ностальгической. Положение экономики было отчаянным, и не было в то время развлечения дешевле, чем танцы, и едва ли можно было найти что-то более успокаивающее, нежели вечер, проведенный в объятьях партнера.

По-видимому, то был единственный момент во всей американской истории, когда молодые люди выбирали более спокойные и менее возбуждающие танцевальные ритмы, нежели их родители в свое время. Еще в 1935 г., на заре эры свинга, рецензент, рассказывавший о коллективе Хэла Кемпа[463], писал, что его «музыка в целом медленная и мечтательная — по большей части исполняемая засурдиненными[464] медными и протяжно звучащими кларнетами, с минимумом ритма» и что его аудитория состоит «почти целиком из юных ребят из колледжей, чьи настроение и стиль танца полностью соответствуют манере игры Кемпа, и наоборот»[465].

Ныне Кемп почти забыт, но в списке самых продаваемых артистов 1930-х гг. он располагается в первой десятке. Томми Дорси и Бенни Гудмен тоже находятся в ней, но их успех пришелся на вторую половину 1930-х гг. В первые годы десятилетия самыми крупными именами в мире танцевальной музыки были Ломбардо, Уайтмен, Кемп, Эдди Дучин[466] и Лео Рейсман, — сладчайшие из сладчайших[467].