Страница 57 из 150
Записи и радио отделили звук от визуальной репрезентации и конкретных ситуаций и снабдили музыку именами. Даже если вы покупали пластинку просто потому, что хотели послушать новую песню, то теперь вы видели, что эта песня сыграна Уайтменом, Берни или Уорингом, и если эта запись становилась любимой, то вы испытывали искушение приобрести еще что-нибудь работы того же артиста, даже если он проживал в Нью-Йорке, а вы в Омахе. А когда вы возвращались домой с танцев в Омахе, настраивали радио на передачу, в которой играл Coon-Sanders Orchestra прямиком из танцевального зала в Канзас-Сити, и замечали, что он звучит лучше, чем тот окрестр, под который вы плясали только что, то вам мечталось, чтобы местный танцевальный зал пригласил к себе данный коллектив из другого города.
Когда бэндлидеры сформировали свою аудиторию, они начали подчеркивать уникальные, характерные черты своих ансамблей и искать фирменный звук, от мурлычущих саксофонов Ломбардо до выдуваемых через трубочку в наполненном содовой водой стакане пузырей Шепа Филдса[444] (Филдс был одним из самых успешных бэндлидеров 1930-х гг., и интродукция его выступления, состоящая из выдуваемых через соломинку пузырей, подготавливала слушателей к тому, что они вскоре услышат фирменный «зыбучий ритм»). Некоторые из них, включая Уоринга, Кея Кайсера[445] и особенно Лоуренса Уэлка[446], стали презентовать собственные шоу с певцами, танцорами и всем прочим, что приходилось по нраву их аудитории. Эти оркестры «с именем» были лишь вершиной айсберга, большинство групп в то время оставались относительно анонимны и обладали лишь локальным масштабом, однако, так или иначе, в 1930-е и 1940-е гг. инструментальные исполнители вышли на передний край мира популярной музыки, чего не случалось прежде и уже больше не случится вновь, и многие до сих пор вспоминают тот период как «золотой век» американской музыки.