Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 44 из 150

Для современного читателя фраза «джазовая классика» может звучать странновато, но идея, которую она репрезентирует, давно стала более-менее общим местом. Мы часто слышим, как джаз называют «черной классической музыкой» или «американской классической музыкой»[359] и играют в самых престижных концертных залах. Уже в 1930-е гг. многие критики настаивали на том, что Дюк Эллингтон является величайшим американским композитором безотносительно жанрового деления, и его работы следует рассматривать именно под этим углом зрения, а не смешивать с остальной поп-музыкой. Сам Эллингтон не любил слово «джаз», предпочитая называть то, что он исполнял, «американской негритянской музыкой», и, как только у него появилась такая возможность, начал сочинять пространные концертные пьесы. Он также всегда выказывал свое восхищение Уайтменом: в 1930-е гг. в публикациях, написанных как черными, так и белыми авторами, приводились его цитаты, в которых он называл Уайтмена своим любимым музыкантом, а его оркестр — своей любимой группой; даже в 1959 г., в статье для джазового журнала, который редактировали критики, полагавшие Уайтмена антитезой всему, что им нравилось, Эллингтон по-прежнему превозносил его как «одного из по-настоящему великих музыкантов джазовой эры»[360]. Эллингтон использовал подход Уайтмена с таким воображением и размахом, о которых последний и мечтать не мог, но это была все же модель Уайтмена. Первая реклама выступления Washingtonians[361] появилась менее чем через две недели после грандиозного концерта Уайтмена в нью-йоркском Aeolian Hall, и в ней особенно подчеркивалось «соединение симфонического джаза с разносторонностью» — в точности по рецепту Уайтмена[362].

Концерт в Aeolian Hall опередил время года на четыре, поскольку «джазовая классика» была в начале 1920-х гг. довольно неожиданным определением применительно к музыке танцевального оркестра, записавшего к тому моменту всего две пластинки на 78 оборотов, более популярная из которых содержала аранжировку духовой секции, все еще несущую на себе печать влияния Сузы, соло на свистке[363] и более-менее «горячую» трубу в финальных хорусах. Пьеса называлась Whispering («Шепот»), и пластинка, на обратной стороне которой была записан псевдо-ориенталистский номер The Japanese Sandman, была продана миллионным тиражом в первые месяцы после выхода. Аранжировки обеих пьес не были ни особенно джазовыми, ни заметно классическими. На следующей записи Уайтмен решил по крайней мере вторую проблему, так как одна из содержащихся здесь пьес представляла собой попурри, основанное на «Танце часов» из оперы «Джоконда»[364], а другая была версией «Авалона», поп-песни, настолько очевидно скопированной с номера из «Тоски» Пуччини, что издатели оперы вполне могли бы потребовать за нее отчисления. Обе пьесы были весьма неоригинальными танцевальными номерами, первая — в довольно банальной аранжировке самого Уайтмена, вторая — опять со свистком. Запись продавалась не слишком хорошо.

Лишь на третьей записи группы, вышедшей спустя месяц после первых двух, Уайтмен создал нечто, что современный слушатель способен хоть бы с натяжкой счесть джазом. Wang Wang Blues был сочинен тремя участниками группы, включая и новоорлеанского кларнетиста Гаса Мюллера, который сыграл здесь весьма запоминающееся соло; на протяжении 1920-х гг. эту песню исполнили все, от Дюка Эллинтона и Кинга Оливера до блюзовых королев, водевильных исполнителей и даже кентуккийского хиллбилли-трио[365],[366].

Мюллер имел хорошую родословную для белого джазового исполнителя: он был участником той самой новоорлеанской группы во главе с Томом Брауном, которая отправилась на Север в середине 1910-х гг. Не будучи ни в коей мере основной причиной успеха ранних записей Уайтмена, он представлял собой тот сорт музыканта, которого джазовый мир всегда старается вытеснить на обочину. «Люди, пришедшие из симфонического мира, обучаются легче всего, — говорил Уайтмен. — Они обладают хорошей дисциплиной и уходят из симфонического оркестра только потому, что заинтересовываются джазом и желают поэкспериментировать… Настоящие блюзовые музыканты всегда более косная публика, нежели человек из симфонического мира». Уайтмен писал, что Мюллер был «чудесным» исполнителем, но отказывался учиться нотному чтению, настаивая на том, чтобы запоминать все аранжировки со слуха:

Я не мог понять, почему он такой ленивый, или такой упрямый, или то и другое вместе. Он отвечал, что он не ленивый и не упрямый. «Тут такое дело, — однажды признался он. — Я как-то знал парня в Орлеане, он был очень хороший музыкант. Но потом он выучился читать музыку и больше не смог играть джаз. Я не хочу стать таким, как он». Чуть позже Гас пришел ко мне и сказал, что уходит. Мне было очень жаль, и я спросил, в чем дело. Он немного помолчал, а потом взорвался: «Нет, сэр, я просто больше не могу играть эту сладкую музыку, которую вы все исполняете. А вы, парни, никогда на сыграете ни одного стоящего блюза!»[367]

Уайтмен рассказывал эту историю без какого-либо самоуничижения. Он гордился тем, что множество его музыкантов могли бы избрать карьеру симфонических исполнителей, и не претендовал ни на какую блюзовую корону. В более поздние времена он стал нанимать блюзовых и «горячих» солистов, включая Бикса Бейдербека, Джека Тигардена[368] и братьев Дорси[369], однако он ожидал от них умения читать ноты и участвовать в игре оркестровых секций — и платил достаточно для того, чтобы поощрять в них тягу к дополнительному образованию. Уайтмен любил джаз, но в первую очередь ему нужен был оркестр, который сможет уверенно и точно исполнять сложные аранжировки, соединяя их с заразительным танцевальным ритмом и безукоризненно чистым интонированием.