Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 43 из 150

Наиболее важным качеством нового стиля было его разнообразие. Прежние танцевальные группы, по крайней мере тогда, когда они играли записанные оркестровки, а не занимались «подделыванием», как правило, исполняли одну и ту же аранжировку раз за разом — столько, сколько того желали танцоры или менеджмент. Даже если они «подделывали», они играли свои «подделки» хорус[352] за хорусом как единый ансамбль — что было отличительной чертой новоорлеанского стиля, — а не пытались сделать упор на разных солистах и разных подходах к хорусам. Хикман и Уайтмен, напротив, задействовали в каждом хорусе различный набор инструментов, так что, хотя базовая мелодия оставалась прежней, тональная и гармоническая окраска пьесы постоянно менялась. Для танцевальных оркестров подобный подход не считался необходимым, им достаточно было выдерживать удобный и постоянный ритм, но к концу 1910-х гг. записи стали приобретать все большее значение, и для многих людей прослушивание различных аранжировок составляло предмет особенного удовольствия. В силу разнообразия инструментовок коллективы также звучали лучше и на танцах, и оркестр Хикмана часто играл одну пьесу по пятнадцать минут.

По мере того как записи становились все популярнее, возник возрастающий запрос на то, чтобы оркестры звучали не только «хорошо», но и уникально. До тех пор пока ценились одни лишь живые выступления, никто не находил проблемы в том, что группы из Нью-Йорка, Чикаго и Сан-Франциско играют одни и те же «стоковые» инструментовки; покуда танцорам нравилась аранжировка, тот факт, что они могли слышать ее повсеместно, был преимуществом, а не недостатком. Для ансамблей, рассчитывающих сделать карьеру с помощью звукозаписи, напротив, наиболее коммерчески важным критерием была индивидуальность, так как в противном случае никому не было бы никакого дела до того, чью именно пластинку покупать. Хикман и Уайтмен были среди первых бэндлидеров, осознавших этот факт и начавших делать записи, на которых их ансамбли демонстрировали не только профессиональное умение играть по нотам — то есть то, что составляло и составляет предмет заботы классических оркестров, — но и звучали уникальным образом, с аранжировками, которые не играл ни один другой коллектив.

К концу 1910-х гг. запись Livery Stable Blues, сделанная ODJB, показала, что пластинка может превратить коллектив в национальную сенсацию, и данный факт стал ключевой составляющей успеха Уайтмена. Факторами успеха были не только уникальные аранжировки и мастерская игра музыкантов, но и исключительная интуиция Уайтмена в области рекламы. В данном контексте будет небезынтересным сравнить публичные заявления Хикмана и Уайтмена о джазе, потому что здесь хорошо заметна причина как крайней популярности Уайтмена в 1920-е гг., так и последующего его почти полного исчезновения из истории этого жанра.

Хикман утверждал, что впервые он услышал джаз, работая курьером в Western Union[353]: «Я всегда с огромной радостью брался за доставку сообщений в какой-нибудь наркотический притон или забегаловку на Барбари-коаст, — рассказывал он San Francisco Examiner в 1928 г. — Там была музыка. Ее играли негры. Темные очки, рукава засучены, во рту сигара. Джин, крепкие напитки, дым, грязь. Но музыка! Так рождался джаз»[354].

Этот рассказ напоминает похожую историю посещения Уайтменом подобного заведения, но уже в 1920-е гг., когда Хикман был крупной записывающейся звездой и выступал на крыше ресторана Ziegfeld в Нью-Йорке; однако Уайтмен, излагая ее, постарался подчеркнуть здесь дистанцию, отделяющую музыку, которую он играл, от ее истоков. «Джаз, — объяснял он репортеру, — это обыкновенный шум, родившийся в забегаловках, и ему не место в рафинированном обществе. Я постарался создать оркестр, каждый звук которого полон энергии, для чего его участникам не нужно стучать по сковородкам, звенеть в конский колокольчик или же вертеться, как пациент в смирительной рубахе…» В то время джаз в Нью-Йорке воспринимался как юмористическая музыка, и главной звездой его был Тед Льюис, с его напоминающим газовую трубу кларнетом, цилиндром и клоунскими ужимками. Хикман старался дать понять, что он возглавляет прогрессивный, профессиональный танцевальный оркестр, никак не зависящий от преходящей моды:

Люди… ожидали, что я буду появляться перед ними с визжащим кларнетом и, возможно, в котелке, криво сидящем на голове, трясущейся как у негра, больного лихорадкой. Нью-Йорк был пресыщен джазом. Джаз умер шесть месяцев назад на Тихоокеанском побережье. Люди начинали понимать, что они уже не танцуют, что подлинное изящество Терпсихоры скрылось под грязными наростами чувственности. Если мне удастся вернуть нью-йоркцам подлинный дух танца, я буду счастлив[355].

Многие бэндлидеры 1920-х гг., как черные, так и белые, всячески старались подчеркнуть отличие своей музыки от того шумного хокема[356], который презирал Хикман, и протестовали, когда их коллективы называли джаз-бэндами. Гениальность Уайтмена состояла в том, что он объединил два мира: в области музыкальных вкусов и методов он был на стороне Хикмана, однако очень быстро понял, что «джаз» как понятие имеет все шансы пережить связанные с ним ранние негативные ассоциации. Таким образом, там, где Хикман дистанцировался от джаза, Уайтмен представлялся как «первый посол „джазовой классики“ в мире»[357]. Он понимал, что многие будут поражены этим странным соединением несоединимого, и спустя пять лет, написав в соавторстве книгу под названием «Джаз» — первый пространный труд на эту тему, что не удивительно, — признался в ней, что «Livery Stable Blues и A Rhapsody in Blue… разделяют миллионы миль, так что говорить о них обеих как о джазе — значит без всякой нужды сбивать с толку человека, который пытается понять, что такое современная американская музыка». Тем не менее он понимал, что скорее увеличит число поклонников, расширяя значение этого слова, нежели споря о его точном определении, а потому добавил: «Со временем я пришел к выводу, что людям в целом нравится слово „джаз“. По крайней мере, оно избавляет их от множества замещающих понятий, которые постоянно изобретают разнообразные жонглеры словами. Поэтому я говорю: „Давайте называть новую музыку джазом“»[358].